Подобные новшества неизбежно вызывали сильное сопротивление, и в 1704 году новый указ запретил практику «новой медицины(тибб-и джедид) некоторыми несведущими врачевателями». В указе говорится о «неких лжеврачевателях из франкской общины, которые отошли от пути старых врачей и применяли некие снадобья, известные под названием новой медицины…». Указ требовал, чтобы турецкие врачи прошли проверку, и запрещал иностранным врачам практиковать. Это не помешало Омеру Шифаи продолжить свою работу и написать трактат в восьми томах о так называемой новой медицине. Хотя официальное османское руководство по-прежнему поддерживало медицину Галена и Авиценны, последователи Парацельса начинали набирать силу.[307]

Некоторые из послов, посещавших европейские страны, проявляют известный интерес к науке и чуть больший — к технике. Мехмед Эфенди неоднократно и благожелательно отзывался о французской системе путей сообщения, о шлюзах, каналах, дорогах, мостах и туннелях, по которым он проезжал на пути с южного побережья в Париж. Его водили в Обсерваторию, где на него произвели сильное впечатление разнообразные астрономические и иные приборы, которые он там увидел и назначение которых, по-видимому, хорошо понял. Он говорит о «бесчисленных машинах» для наблюдения звезд, «для поднятия больших тяжестей с легкостью, для узнавания, когда новая луна, для поднятия вод снизу вверх и о других восхитительных и дивных вещах». Он также видел вогнутые зажигательные зеркала «величиной с один из наших больших обеденных подносов дамасской чеканки», где выделялось достаточно тепла, чтобы сжигать куски дерева и плавить свинец. Он довольно подробно описывает астрономические инструменты и, в особенности, телескоп, который привёл его в восхищение.[308]

Другие проявляли меньший интерес. Пример иного отношения к науке и к порождаемым ею диковинкам можно найти в посольском донесении Мустафы Хатти-эфенди, который ездил с миссией в Вену в 1748 году. Пока он там находился, его и его спутников пригласили в Обсерваторию, дабы показать им чудеса тогдашней науки. Он не был впечатлён:

По велению императора нас пригласили в Обсерваторию, чтобы увидеть некоторые из хранящихся там диковинных устройств и удивительных предметов. Несколько дней спустя мы приняли приглашение и отправились в семи- или восьмиэтажное здание. На верхнем этаже, с пробитым потолком, мы увидели астрономические инструменты и большие и малые подзорные трубы для наблюдения солнца, луны и звезд. Одно из показанных нам устройств было устроено так. Имелись две смежные комнаты. В одной находилось колесо, а на нём — два больших шарообразных хрустальных шара. К ним была прикреплена полая трубка не толще тростинки, от которой длинная цепь протягивалась в другую комнату. Когда колесо вращали, по цепи в ту комнату устремлялся огненный ветер, бивший из пола, и стоило кому-нибудь к нему прикоснуться, как ветер ударял его по пальцу и сотрясал всё тело. Ещё удивительнее то, что, если коснувшийся брал за руку другого, тот — третьего, и так составляли круг из двадцати или тридцати человек, каждый из них ощущал в пальце и во всём теле такой же удар, что и первый. Мы испытали это на себе. Поскольку на наши вопросы они не дали вразумительного ответа, а сама вещь — всего лишь забава, мы не сочли нужным разузнавать о ней подробнее. Другое показанное нам устройство состояло из двух медных чаш, поставленных на стулья примерно в трёх локтях одна от другой. Когда в одной из них разводили огонь, это так действовало на другую, что, несмотря на расстояние, она взрывалась, словно разом выстрелили семь или восемь мушкетов. Третье устройство представляло собой маленькие стеклянные склянки, которые, как мы видели, они били о камень и дерево, но те не разбивались. Затем они клали в склянки осколки кремня, после чего эти склянки толщиной в палец, выдержавшие удар камня, рассыпались, точно мука. Когда мы спросили, что это значит, они ответили, что стекло становится таким, если его прямо из огня опустить в холодную воду. Мы приписываем этот нелепый ответ их франкскому плутовству. Ещё одно устройство состояло из ящика с зеркалом внутри и двумя деревянными рукоятками снаружи. Когда рукоятки поворачивали, в ящике поэтапно разворачивались бумажные свитки, на каждом из которых были нарисованы разнообразные сады, дворцы и прочие фантазии. После того как нам показали эти игрушки, астроному пожаловали почётную одежду, а служителям обсерватории выдали деньги. [309]