Ночью за его койкой поставили ширму и зажгли на подоконнике коптилку из гильзы. Полина сидела там до трёх. Я не спал и слышал, как она поправляет ему что-то, и как он один раз довольно внятно попросил пить, и как потом стало тихо.

Утром койку вынесли вместе с матрасом во двор, на солнце.

Хоронили в полдень, за станицей, у края школьного сада, где земля была помягче.

Я решил идти.

Решение это было дурацкое, и я это понимал, пока садился, спускал ноги и нашаривал сапог. Здоровая держала. Раненая слушалась хуже, чем неделю назад, потому что неделю назад я на неё не наступал вовсе. До двери палаты я добрался, держась за спинки коек.

Коридор был длинный.

К середине его меня повело в сторону, я привалился плечом к стене и постоял. Потом дошёл до крыльца и там сел на верхнюю ступеньку, потому что дальше ступеньки шли вниз.

Двор был пустой, белый от солнца. За плетнём кто-то вёл лошадь.

Вахрушев нашёл меня минут через пять. Он вышел на крыльцо, увидел, набрал воздуху — и не стал. Сел рядом, сухую руку положил на колено, здоровой поправил мне сползшую с плеча гимнастёрку.

— Сиди, коли вылез.

Оттуда, из-за садов, донеслось: залп, пауза, второй, пауза, третий. Винтовки били вразнобой, кто-то опоздал на полтакта. С тополя над крыльцом снялись воробьи, покружили и сели обратно.

— Отделение выздоравливающих, — заметил Вахрушев. — Пятеро. У двоих головы обмотаны, а один с рукой на перевязи просто в строю стоит, ему винтовку не поднять. Начальник ругался, а где взять.

Он посидел ещё, потом поднялся и потащил меня обратно, взявшись подмышку одной рукой, и был он для однорукого до неприличия сильный.

Про Ходырева я знал, что он старшина, что он из-под Пензы и что он не ел после операции. Больше ничего.

Мы однажды ехали с отцом на дачу, и по дороге стоял обелиск — серый, с жестяной звездой, у поворота. Отец затормозил, вышел и постоял там минуты три. Дождь тогда моросил, я остался в машине и смотрел в телефон.

Стоит ли что-нибудь теперь на том месте у школьного сада, свезли ли их потом в одну братскую — не знаю.

Началось с новых раненых: их привезли ночью, двумя машинами, с плацдарма, и клали в коридоре, потому что мест не было. Своего они не видели ничего, а пересказывали чужое, слышанное на дороге от шофёров. Что над городом стоит зарево и ночью читать можно. Что горит нефть у самого берега и течёт по реке горящая. Что бомбили не позиции, а город, весь день, сплошь.

Сводку Полина в тот вечер прочитала свою обычную: упорные бои, отбито столько-то атак, подбито столько-то танков. Слушали её молча, и никто не переспросил, как переспрашивали всегда.