— Ерёма! Ныряй вниз и вправо! Я захожу!

Он нырнул. Не так, как надо, рвано, с перепуга клюнул носом и чуть не сорвался, но нырнул, и «худой» пошёл за ним, азартный, вцепившийся, и потянул трассу. Я видел, как строчки ложатся под Ерёмину машину и подбираются, как вспарывают ему плоскость — пунктиром, ближе, ближе.

Целиться было некогда. Был бок «худого», было кольцо прицела и была секунда, за которую его надо было испугать. Я довернул и дал длинную — не по нему, а перед ним, поперёк, чтоб он влез в трассу сам.

Он не влез. Он шарахнулся, бросил Ерёму и ушёл вверх, к солнцу, свежий, со скоростью. Я рванул было следом и понял, что мне туда нечем. Скорость я всю оставил на этом броске, и тянуть за ним вверх было не на чем. Он растворился в слепящем, только я его и видел.

Зато Ерёма тянул домой. Дымил струйкой из-под капота, но тянул.

Горбатые отработали второй заход и легли на обратный. Мы собрались вокруг них, растрёпанные и злые. Наверху Захарыч с Тищенко догнали и пристроились сверху. А Воронов вылез откуда-то сбоку и снизу и встал в строй как ни в чём не бывало.

Дошли. Сели. Все четыре горбатых были целы, и по всему выходило, что задачу мы выполнили.

Ерёмина машина села тяжело, юзом. Я видел с земли, как её повело на пробеге и как он её удержал на одном упрямстве. Зарулил кое-как, вылез белый, руки ходуном.

Смотреть было на что. Левая плоскость выглядела как решето: фанера расщеплена, перкаль висит лохмотьями, лак вздулся пузырями по всей кромке. По фюзеляжу шла строчка — аккурат под кабиной, в ладонь от Ерёмы. Стабилизатор пробит.

Пахомыч, механик Ерёминой машины, старик въедливый и глухой на одно ухо, залез под фюзеляж с переноской и долго там сипел.

— Тягу глянь, — позвал он оттуда. — Тягу руля высоты глянь, командир.

Я лёг рядом на брезент. Трубчатая тяга была надрублена пулей на три четверти, и держалось всё на оставшейся четверти, на полоске металла в мизинец шириной.

— Ну, — сказал Пахомыч, выбираясь и отряхивая колени. — Ну.

Больше он ничего не прибавил, и правильно сделал. Кондрат подошёл, сунулся, поглядел молча, и по лицу его я понял, что думает он про ту же ладонь: правее на ладонь — и не тягу бы перебило.

— Обшивку резать между нервюрами, не по дыркам, — Пахомыч считал пробоины, шевеля губами, и сбивался, и начинал сызнова. — Раз, два, семь… Да тут не считать надо, а мерить. Неделя. Коли лонжерон не повело — неделя. А повело — я эту машину списывать не дам, я её сам буду клеить, хоть до Покрова.

Ерёма стоял и глядел на своё решето, и до него только теперь начинало доходить. В ухе у него, видать, опять зазвенело — он тряс головой и ковырял пальцем.