— Живой, — я толкнул его в плечо. — Пошли, тебе к фельдшеру.

Голубь взял меня в оборот у своей машины, пока механики стаскивали чехол.

— Ты чего сделал?

— Ушёл влево.

— Ты ушёл влево, — повторил он, не повышая голоса, и от этого было хуже, чем если бы орал. — А я в это время висел на правом с голым хвостом. Я тебя куда ставил?

— В сектор.

— В сектор. — Он стянул шлемофон, обтёр лоб рукавом. — Ерёму ты вытащил, и я тебе за Ерёму не судья. Только запомни, летчик: ты ушёл — я один. Ушёл бы второй раз тот, что от горбатых отвалил — и писал бы нынче Батя не разбор, а письмо моей матери.

— Понял.

— Ни черта ты не понял, — привычно отозвался он и полез в кабину за планшетом. — На разборе сам и скажешь. Не я за тебя.

Разбор был вечером, в большой хате.

Батя был мрачен. И повёл он сразу к делу, безо всякого захода.

— Горбатых довели. Целы, все четыре. Хвалю. — Помолчал. — А теперь про то, как чуть не сожгли Кузьминова ведомого. Ерёма. Ты отчего из-под удара сам не вышел?

Ерёма привстал, красный, комкая пилотку.

— Я… товарищ капитан… он из солнца… я не углядел…

— Не углядел. — Батя пристукнул мелом. — Кузьмин. Ты ведущий. Ты куда своего дел?

Кузьмин поднялся, тяжёлый.

— Своего вязал, товарищ капитан. Их двое сверху просыпалось. Один на меня, другой на Ерёму. Я одного держал, за Ерёмой глядеть было некогда.

— Некогда ему. — Батя оглядел хату. — Сокол. Ты сектор бросил?

— Бросил, товарищ капитан.

— Без команды?

— Без команды. Голубь велел держать, я не удержал.

— Ну хоть не врёшь. — Батя черкнул что-то мелом на своём листе, вкось. — Ведомый уходит — ведущий голый. Сегодня обошлось. В другой раз не обойдётся, и хоронить будем Голубя, а тебе с этим жить. Сядь.

Я сел.

— Теперь главное. — Батя повернулся к листу и упёрся мелом в верхнюю строчку. — Отчего верх пропустил двоих?

Тишина стала другая. Захарыч глядел в пол и катал желваки. Ему отвечать, он ведущий звена, а правда означала выдать своего.

Поднялся Воронов.

— Разрешите, товарищ капитан. — Голос ровный, чистый, для всей хаты. — Я тех двоих и снял бы, кабы не оторвался за подранком. Я «худого» подбил, дымил он, я его до земли гнал. Одиннадцатый мой. А что просочились двое — так это внизу зевнули, и Сокол первый, он вон сам признался, что сектор бросил. Наше дело верхнее. Мы верх и держали, Захарыч подтвердит.

Складно врал, до того складно, что я заслушался. Всё перевернул с ног на голову, и подкопаться было не с чего — слово против слова.

Я поднялся.

— Ты его где гнал, Воронов?

— Чего?

— Одиннадцатого своего. На какой высоте ты его до земли гнал?