Я перевёл взгляд на центр фрески. Лавовая река, разделяющая народы. И фигура бога, уходящего во мрак. Всё произошло, когда Хморок бросил вызов смерти… или наоборот, бессмертию?

— Значит, вы ушли, потому что не приняли смерть своего бога? И предпочли сделать вид, что его никогда не было?

— Мы не сделали вид, — резко ответила Рогнеда. — Мы вычеркнули его из памяти! Боги существуют одновременно и в прошлом, и в будущем, и они неделимы. Морката не всегда была женой Хморока, и именно в ту Моркату мы и верили.

Она усмехнулась и вдруг сказала:

— Вообще-то, довольно занятно было. Воля целого народа разделилась… Маюн ведь тебе сказал про волю смертных, какой могучей она бывает. Я ничего не могла сделать, но и не могла бросить своих детей.

Я промолчал. Дело былое, чего ворошить?

На фреске было ещё кое-что. У бога, скрывавшегося в дыму, были разные глаза. Как чёрный и белый камень в топоре, так же сияющий и чёрный глаз.

Занятно, занятно… Я, кажется, даже догадываюсь, почему у него один глаз сияет. Кто-то ведь спёр глазик-то у братца, да, Хморок?

— А что там? — спросил я, положив руку на шершавую стену и чувствуя осыпающуюся краску.

Я обернулся, услышав вздох Норды. Рогнеда покачнулась, заваливаясь, и я едва успел подхватить её. Богиня в ней угасала, я чувствовал это — её присутствие становилось всё слабее, словно тающий лёд. Но вообще, Морката продержалась на удивление долго в мире смертных, даже Бездне нос утёрла.

— Мой предел иссяк, бросс Малуш, — прошептала она, но теперь это был уже не голос Моркаты. Скорее, самой Рогнеды, обессилевшей и опустошённой.

Она сжала мою руку, и в её глазах снова мелькнула холодная искра — последняя вспышка божественной воли.

— Норда! — голос прозвучал как приказ, и жрица, стоявшая у входа, тут же оказалась рядом и опустилась на колени.

— Ты расскажешь броссу об Избранном. Ты расскажешь ему всё, о чём он спросит!

Норда, по-прежнему не поднимая глаз, склонила голову.

— Да, моя богиня!

Затем Рогнеда перевела взгляд на Виола. Бард так и стоял, пожирая глазами фреску, но тут обернулся и опустился на одно колено.

— А ты, бард, — сказала она, и голос её снова окреп, — Знай: твоё проклятие сослужит тебе последнюю службу. Когда это случится, оно спадёт. Но до тех пор… терпи.

Виол хотел что-то сказать, но в этот момент из его груди раздался смех — звонкий, беззаботный, совершенно неуместный в этом месте. Это был Маюн.

— Ну вот, северная моя краса! Давно бы так, пора бы уже и о нас, обычных смертных, подумать, — бог музыки улыбался.

Глаза Рогнеды полыхнули холодным огнём, но Маюн уже исчез, оставив удивлённого Виола в полном недоумении. Он коснулся своих губ, мол, я сейчас что-то говорил⁈