К счастью, паладинов в Солебреге ни я, ни цербер не чуяли. Оставалось надеяться, что они не были настолько хитрыми, чтобы прикрывать свою ауру тёмными артефактами. Это было бы… кхм… нечестно.

Ещё не доходя до логова Сидора, я обошёл одну из улочек по кругу и вышел в спину уже знакомому мне оборванцу — мелкому шкету, которого мы с бардом ещё кормили пирожками во время прошлой слежки. Тот выглядывал из-за угла, растерянно крутя головой в поисках меня.

Надо отдать ему должное, он дольше всех не упускал меня из виду. Видимо, опять хотел есть и надеялся, что я как в прошлый раз оброню пару медяков.

Со вздохом я сел за его спиной и пацан, испуганно обернувшись, уставился на меня. Сначала зрачки мерцали от страха, но спустя секунду в его глазах проявилось облегчение.

Эх, Малуш, теряешь хватку… Даже дети уже не боятся тебя.

Оборванец думал сигануть мимо, чтоб убежать, но я, естественно, поймал его за шкирку и сразу же зажал рот. Чтобы выжить на улицах, надо уметь кричать во всю глотку.

Я утащил пацана в глубь проулка и посадил рядом с собой. Показал дубину, прямо на его глазах вытащил оттуда подкову, потом заставил её исчезнуть обратно. И сказал:

— Закричишь, мелкий, и навсегда исчезнешь в этой дубине.

Белобрысый пацан обнял коленки и задрожал всем телом, исподлобья тараща на меня злые глаза. Зверёнышу было лет десять навскидку, хотя его взгляд был заметно взрослее.

— Сидор приказал следить за мной? — спросил я.

Пацан, поджав губы, даже не двинул головой. Так и продолжал сверлить немигающим взглядом.

Я вздохнул. Всеволод Десятый даже не стал бы тратить время — один призыв Тёмной Ауры, и мелкий рассказал бы всё, корчась от боли.

Но я уже не Десятый, да и в обновлённой душе давно появились ростки здоровой совести. Я её, конечно, недолюбливал, эту совесть, потому что часто мешала делу, но на самом деле понимал, что это самое ценное моё приобретение за последние восемнадцать лет. После дочери…

В то же время, если было надо, я умел обламывать клыки грызущей меня совести. Поэтому первым делом я коснулся подбородка пацана топорищем — если узнать его страшные секреты, он мне сам всё как на духу расскажет.

Получив короткое прозрение от дубины, я стал ещё угрюмее и мысленно приказал Кутеню, засевшему в дубине, притащить какую-нибудь еду. Чёртова моя совесть…

Ни в чём этот мелкий не был виноват. Разве только в том, что судьба не так давно лишила его матери? Отца он вообще никогда не знал.

Ну да, у него была куча грешков перед местными стражниками и торговцами. Да только я хорошо понимал, что все эти грехи были обычными мальчишескими страхами. «Не так посмотрел… Не там стоял… Посмел пискнуть что-то про еду…»