Если первые два дня сентября я искренне крепилась, то к третьему числу уже начала раздражённо шипеть. Первыми под мою «руку» попались две горничные, которые обычно занимались уборкой в моей комнате. Они как-то слишком громко, по моему мнению, говорили, шумели и шуршали тканью.

— Выйдите, — строго приказала я, когда издаваемые ими звуки стали раздражать неимоверно.

— Леди, но мы ещё не…

— Выйдите! — чуть громче прошипела.

Горничные отпрянули как от удара и поспешили ретироваться. Я же впервые испытала укол совести, едва за ними закрылась дверь. Девочки просто выполняли свою работу, а я тут шиплю на них. Но по крайней мере в комнате воцарилась долгожданная тишина.

Как оказалось, ненадолго.

Августина пришла в мои покои через каких-то полчаса с грозным и серьёзным выражением лица, не предвещавшее мне ничего, кроме проблем. Она посмотрела на меня с нескрываемым беспокойством, но произнесла только одно строгое:

— Собирайся.

— Куда?.. — только и смогла вымолвить я, судорожно сглатывая.

— Если ты уже на горничных шипишь, то дело плохо, — произнесла королева-мать, проходя в гардеробную и подавая мне оттуда плащ. — Сейчас в соборе Лиос проходит дневная служба. Посидишь, успокоишься, подумаешь в дали от дворца и суеты.

Неожиданно для себя я покорно кивнула. Она знала, что мне нужна тишина. И тишина не просто в рамках дворца, а желательно как можно дальше от него.

* * *

Собор Лиос встретил меня лёгким запахом ладана. Я подъехала ровно к началу дневной службы, но, не желая привлекать к себе внимание, села на один из задних рядов, подальше от немногих прихожан, и уставилась на алтарь.

Службу вёл не Первосвященник Элигий, а другой, какой-то мужчина средних лет. Он говорил что-то о милосердии и прощении. Я слушала, но не слышала, погрузившись в собственные мысли и чувства: Константин, свадьба, императорский двор, рой сплетен вокруг меня, наше будущее, дети, влияющая на нас политика, мои страхи и желания…

Слёзы аккуратно и почти незаметно потекли из моих глаз. Тихо, без всхлипов. Я обняла себя руками, воздела заполненные слезами глаза и позволила им течь. Служба продолжалась, никто не обращал на меня внимания. Я была одна в своей тоске и мыслях. В своей усталости, которая пронзила меня до самых костей. И это были не слёзы боли, нет. Простой человеческой усталости…

Я даже не заметила, как служба закончилась. Как прихожане разошли. Я лишь сидела, не в силах пошевелиться.

— Леди, — раздался над ухом голос Первосвященника. — Позволите?

— Ваше Преосвященство… — я попыталась встать, но он мягко положил руку на моё плечо, призывая сидеть на месте, чему пришлось повиноваться.