Нежно.
Вот это и добило меня сильнее самого поцелуя.
Не напор.
Не жадность.
Не мужская тяжесть.
Нежность.
От него.
— Полина, — сказал он низко, уже иначе, — если ты сейчас попросишь забыть это, я не забуду.
Сердце дрогнуло.
— А если не попрошу?
— Тогда будет хуже.
— Для кого?
Он усмехнулся.
Очень коротко.
Очень опасно.
— Для моего самоконтроля.
Я бы рассмеялась, если бы не была сейчас на грани того, чтобы просто уткнуться лицом ему в грудь и перестать быть разумной женщиной.
Но разум всё ещё шевелился.
Слабо.
На последнем издыхании.
И напоминал:
ты не знаешь, с кем была той ночью.
Ты не нашла его.
Ты всё ещё живёшь с дырой в памяти и стыдом под кожей.
Ты не имеешь права вот так.
Я отступила на шаг.
Воронцов сразу заметил.
Разумеется.
— Что?
— Ничего.
Он тихо выдохнул.
Почти беззвучно.
Раздражённо.
— Полина.
— Я не могу так сразу.
— После всего, что между нами происходит, ты считаешь, что это «сразу»?
Я зажмурилась.
Потому что да.
Он был прав.
Между нами уже давно происходило слишком многое.
Взгляды.
Напряжение.
Ревность.
Эти его срывы.
Мои реакции.
Тот поцелуй в машине почти случился ещё раньше — просто мы оба делали вид, что не видим края.
— Мне нужно время, — сказала я тихо.
Он смотрел пристально.
Очень долго.
Потом кивнул.
— Хорошо.
Но голос у него уже стал жёстче.
Словно он соглашался только потому, что иного сейчас просто не было.
Мы вернулись к людям отдельно.
С разницей в несколько минут.
С абсолютно рабочими лицами.
Только внутри у меня всё уже было нерабочим.
Потому что я знала:
я влипла.
Не просто в босса.
Не просто в желание.
Я влипла в мужчину, рядом с которым начинала рушиться вся логика моей жизни.
И хуже этого было только одно:
в ту же ночь, лёжа дома без сна, я поняла, что почти не думаю о мужчине с корпоратива.
Почти.
А это значило, что я уже совершаю то, чего боялась с самого начала.
Начинаю влюбляться в Андрея Воронцова, не разобравшись с прошлым.
И если правда догонит меня позже, она ударит так, что мало не покажется.
Глава 13
После того поцелуя жить стало одновременно лучше и хуже.
Лучше — потому что больше не нужно было врать себе, будто между нами с Воронцовым ничего нет.
Хуже — потому что теперь это «что-то» приходилось прятать не только от офиса, но и от собственной совести.
Он не давил.
Вот что оказалось самым страшным.
Не требовал.
Не ломал.
Не ставил меня перед выбором.
Просто смотрел.
Так, будто уже знал: я всё равно вернусь к нему сама.
И, кажется, именно это подкашивало меня сильнее всего.
На следующий день после поцелуя он вёл себя безупречно.
На людях — холодный, собранный, дистанцированный.
Со мной — вежливый.