Тоже уверенный.
И на руке у него тоже оказались часы.
Но стоило ему встать чуть ближе, я сразу поняла: нет.
Не он.
Не по запаху.
Не по голосу.
Не по ощущению.
И всё же, когда я задала ещё пару невинных вопросов про вечер, он ответил слишком уклончиво, будто что-то знает и не говорит.
Я записала его в список.
Да, у меня уже был список.
В заметках телефона.
Под названием:
Мужчины, с которыми я могла опозориться.
Женская зрелость, уровень бог.
К вечеру в списке было трое:
Лисовский,
Долгов,
и какой-то приглашённый юрист из Питера, которого я почти не помнила, но который вроде бы тоже был высоким, в белой рубашке и всю ночь пил виски.
Проблема была в одном.
Ни один из них не вызывал во мне того животного, нелепого, моментального отклика, который почему-то каждый раз запускал Воронцов, когда оказывался слишком близко.
Это раздражало меня до скрипа зубов.
Потому что Воронцов не мог быть связан с той ночью.
Не должен.
Это было бы уже слишком.
Да и вообще — у таких мужчин наверняка корпоративы заканчиваются не таинственными записками, а вызовом личного водителя и проверкой акций по дороге домой.
Но когда я вечером передавала ему бумаги, а он нечаянно коснулся пальцами моего запястья, меня вдруг словно полоснуло изнутри.
Очень короткой, очень грязной вспышкой.
Та же тяжёлая рука.
Тот же жар.
Тот же ток под кожей.
Я резко отдёрнула руку.
Воронцов тут же поднял глаза.
— Что?
— Ничего.
— Вы слишком часто это говорите.
— Может, это моё любимое слово.
Он смотрел ещё секунду.
Потом медленно произнёс:
— Тогда советую подобрать новое. Это вам не идёт.
И почему-то именно в эту секунду мне захотелось, чтобы он перестал говорить со мной как начальник и начал — как мужчина.
Я возненавидела себя моментально.
Глава 4
К концу недели я уже умела распознавать настроение Воронцова по шагам.
Если шёл быстро — злой.
Если слишком тихо — очень злой.
Если молчал дольше обычного — кто-то вот-вот умрёт.
В пятницу утром он вошёл именно так.
Очень тихо.
Даже дверь не хлопнула.
И я сразу поняла: сегодня лучше не шутить, не спорить, не дышать громко и вообще стать частью мебели.
Не получилось, конечно.
Потому что ближе к одиннадцати в приёмной снова появился Лисовский.
На этот раз с кофе в двух стаканах.
— Спасаю красивую женщину от офисной смерти, — сообщил он, ставя один передо мной.
Я уставилась на стакан так, будто это была граната.
— Ты совсем с ума сошёл?
— Нет. А ты?
— Я на работе.
— И что? Кофе всё ещё законен.
Я нервно глянула на дверь кабинета Воронцова.
Закрыта.
Но это не успокаивало.
Совсем.
— Спасибо, не надо.
— Поздно. Я уже купил.
— Артём...
Он наклонился чуть ближе и улыбнулся тем самым лёгким, солнечным образом, от которого женщины обычно тают.