— В чём дело? — спросил он, входя в квартиру.
— Ничего.
— Полина, хватит.
— Я устала.
— Это я уже слышал.
Он снял пиджак, не спрашивая, и положил на стул. Домашний. Уверенный. Как будто мой порог уже тоже входил в его зону контроля.
И, чёрт, часть меня от этого дрогнула.
— Ты избегаешь меня со вчерашнего вечера, — сказал он тише. — Что случилось?
Я смотрела на него и понимала: ещё секунда, и всё вывалю.
Прямо сейчас.
Без подготовки.
Без плана.
Нельзя.
Я сделала шаг назад.
— Нам нужно прекратить это.
Он замер.
— Что именно?
— Всё.
Тишина стала оглушительной.
— Объясни.
— Нет.
— Полина.
— Потому что так правильно.
— Для кого?
— Для всех.
Он смотрел так пристально, что мне стало почти больно.
— Это из-за того мужчины?
У меня сжалось сердце.
Вот он.
Тот вопрос, которого я боялась.
Я могла сказать:
нет.
Могла соврать.
Могла отвести его от края.
Но тогда всё только затянулось бы.
Поэтому я прошептала:
— Да.
Он отступил на полшага.
Совсем чуть-чуть.
Но я это увидела.
И в его лице впервые за всё время проступило не раздражение.
Не злость.
Удар.
Живой.
Мужской.
Тяжёлый.
— Ты всё ещё его ищешь, — произнёс он глухо.
Я опустила глаза.
— Да.
Это было наполовину правдой.
И от этого ещё гаже.
— И при этом позволила мне...
Он не договорил.
Не смог.
Или не захотел.
Я чувствовала себя чудовищем.
— Прости.
Он молчал так долго, что у меня начало звенеть в ушах.
Потом очень спокойно сказал:
— Я понял.
И пошёл к двери.
Вот так.
Без скандала.
Без сцены.
Без борьбы.
Это оказалось страшнее всего.
Потому что я смотрела, как он надевает пиджак, и понимала:
если сейчас отпущу, потом уже не соберу себя обратно.
Но я всё равно молчала.
Потому что ребёнок.
Потому что страх.
Потому что я трусиха.
У порога он всё-таки обернулся.
— Если когда-нибудь решишь быть честной, — сказал он тихо, — я выслушаю.
И ушёл.
Дверь закрылась.
А я сползла по стене на пол и впервые в жизни поняла, что такое — самой разорвать себе сердце.
Глава 19
Следующие дни были похожи на жизнь после взрыва.
Всё вроде бы стоит на месте.
Стены целы.
Окна целы.
Люди ходят.
Офис работает.
Но внутри — выжжено всё.
Я взяла два дня больничного по настоянию Аси и врача.
Сказала в офисе, что отравилась.
Никто не удивился.
Кроме Воронцова.
Он не писал.
Ни разу.
Вот это было хуже сообщений.
Гораздо.
Потому что его молчание оказалось не холодом.
Приговором.
Когда я вернулась на работу, всё было как обычно.
Только без воздуха.
Он вёл себя безупречно.
Идеально.
Официально.
Пугающе вежливо.
— Доброе утро, Полина Олеговна.
— Отправьте документ.
— Перенесите встречу.
— Спасибо.
Ни одного лишнего взгляда.
Ни одной паузы.
Ни одного личного слова.