— Но лица он не видел.

— Нет. Не видел.

Мы замолчали.

Он смотрел в упор.

Я — мимо него.

Потому что если поймаю его взгляд, развалюсь.

— Я хочу знать одно, — сказал он тихо. — Ты беременна?

Вот так.

Без подготовки.

Без обходных путей.

Прямо в сердце.

Я закрыла глаза.

И поняла: врать больше нельзя.

— Да.

Тишина в квартире стала абсолютной.

Я слышала, как на кухне Ася специально шуршит пакетом, делая вид, что не подслушивает.

Как за окном проезжают машины.

Как у меня в груди колотится сердце.

Он не двигался.

Вообще.

Потом очень медленно снял пальто.

Повесил.

Сделал ещё шаг.

— Срок?

— Пять недель.

Его челюсть дрогнула.

Едва заметно.

Но я увидела.

— И ты молчала.

Это был не вопрос.

Приговор.

— Я не знала, как сказать.

— «Я беременна» — вполне рабочая формулировка.

— Не издевайся, пожалуйста.

Он резко провёл ладонью по лицу.

— Я не издеваюсь, Полина. Я пытаюсь понять, почему женщина, которую я... — он осёкся, сжал зубы и продолжил уже жёстче, — почему ты решила, что можешь скрыть от меня такое.

Я вскинула голову.

— Потому что не знала, твой ли это ребёнок!

Слова вылетели.

Разрезали воздух.

Повисли между нами.

Вот и всё.

Сказала.

Правда, от которой я бежала, теперь стояла посреди комнаты во весь рост.

Он побледнел.

Реально.

Прямо на глазах.

— Объясни, — сказал он очень тихо.

Я судорожно вдохнула.

— Потому что я до сих пор не помнила лицо мужчины с той ночи. Потому что искала его. Потому что потом... потом между нами началось это. И я не знала наверняка, понимаешь? Не знала! Да, мне казалось, что это ты. Очень. Слишком. Но казалось — недостаточно, чтобы прийти и сказать: поздравляю, возможно, ты отец.

Он смотрел не мигая.

— Почему не сказала сразу, что думаешь на меня?

Я засмеялась.

Надтреснуто.

Почти больно.

— Серьёзно? Ты правда не понимаешь? Потому что если бы это оказался не ты, я бы унизила нас обоих. Потому что если бы я ошиблась, ты смотрел бы на меня как на женщину, которая пытается повесить на босса чужого ребёнка. Потому что я уже любила тебя и не могла пережить это вслух!

На последней фразе голос всё-таки сорвался.

Я прижала ладонь ко рту.

Поздно.

Он услышал.

Конечно, услышал.

Любила.

Прошедшее?

Настоящее?

Не знаю.

Может, и то и другое.

Воронцов закрыл глаза на секунду.

Потом открыл.

И в них уже не было ярости.

Только что-то глубокое.

Тяжёлое.

Почти больное.

— Полина, — сказал он глухо. — Это был я.

Я замерла.

— Что?

— В ту ночь. Это был я.

Воздух исчез.

Совсем.

Я смотрела на него и не могла понять, то ли меня сейчас отпустит, то ли, наоборот, разорвёт.

— Почему... почему ты молчал?

— Потому что тоже не был уверен до конца. Потому что помнил тебя кусками. Потому что, чёрт возьми, я начал догадываться слишком поздно. И потому что ты всё время уводила разговор, а потом шарахалась от меня так, будто я — ошибка, а не мужчина, который сходит по тебе с ума.