В конце концов ответ появился сам собой. Страх был, да. Острый, знакомый с детства, холодный ком в животе. Но теперь это не парализующий ужас, а просто один из многих факторов, которые нужно учесть и обойти. Правда была для меня куда важнее безопасности.

Хорошо. Значит, Мильск. Найду этот детдом. Узнаю, где он был, куда переехал, что осталось от записей. Выясню все, что смогу. А потом… потом уйду. Быстро и тихо, как призрак.

Риск был. Но этот риск я был готов принять. Но до того я должен был закончить с одним делом.

Яму я рыл прямо руками. Во влажном, тяжелом грунте оврага. Не скажу, что это было прямо-таки невыносимо тяжело, но намучался я знатно, особенно с учетом того, какого размера нужна была яма.

Однако я понимал, что должен был это сделать. Вырыв достаточно глубокую дыру в земле, я очень медленно перетащил к ней огромное тело волчицы и, к сожалению тут я не мог никак позаботиться о почтительном обращении, спихнул его в яму.

После чего с волчонком на руках, в какой-то момент будто бы что-то почуявшим и жалобно завывшим куда-то вверх, на ночное небо, я встал на ее краю. Я не знал, что сказать в такой момент, да и чувствовал, что делать этого в принципе не стоит. Все, что можно и нужно было, уже было сказано, пусть даже не вслух.

Так что мы просто постояли пару минут, отдавая последнюю дань памяти волчице, а потом я вернул волчонка в логово и принялся закапывать яму.

* * *

Я так и не понял, в чем было дело, но мясо Зверей, добытых волчицей, продолжало оставаться если не прямо свежим, то как минимум съедобным куда дольше, чем мясо того первого волка. Единственным моим предположением было то, что логово себе волчица устроила в каком-то особом месте, наполненном природным Духом, влияющим в том числе и на скорость гниения.

Тем не менее даже у такой силы был свой срок годности.

Белого пламени, чтобы очистить мясо, как это делал Михаил, у меня не было. Искорка внутри спала, и я не знал, как ее разбудить. Оставался один путь — опередить гниение.

Есть быстрее, чем порча успеет одержать верх. Я вогнал себя в режим, который даже циклами назвать сложно. Это была непрерывная, монотонная работа, как движение мельничного колеса: отрезать кусок, проглотить не жуя дольше необходимого, встать в позу, провести Дух по привычному уже маршруту, почувствовать, как жар Крови разгоняется по венам, сжигая усталость и тонкой пленкой покрывая внутренности, снова отрезать кусок.

Сон почти исчез: тело, накачанное Духом и тяжелой пищей, требовало его все меньше. Я дремал урывками, одним ухом прислушиваясь к ночным звукам леса — к шелесту листьев, к далекому уханью филина. Но в основном — только практика и еда. Еда и практика.