Как только я вернулся к пику своей физической формы, прогресс ускорился в разы. Переход к седьмой позе я отточил за два дня. Восьмая поза, завершающая второй микроцикл из четырех, потребовала еще пяти дней непрерывных усилий.

Когда я наконец встал в нее устойчиво, без дрожи в коленях, тепло, идущее от крови, усилилось кратно. Из согревающего, рассеянного потока оно превратилось в почти осязаемое, плотное ощущение, как будто под кожу залили густой теплый воск.

Мышцы, погруженные в эту патоку, стали со временем более упругими, как туго натянутые сыромятные ремни, кости отзывались тихим звоном — прочные, будто отлитые из бронзы. Сила росла не взрывными, опасными скачками, а постоянным, неуклонным приливом, как поднимающаяся вода в полноводной реке.

Девятая поза, открывающая третий набор из четырех, далась за следующие пять дней. Десятая — за десять. Каждый новый шаг вперед требовал больше энергии, больше концентрации, но и отдавал с лихвой.

Я не просто механически повторял движения из книжечки — я чувствовал кожей, как с каждым завершенным циклом моя кровь, насыщенная Духом, становится тяжелее, плотнее. Она качалась по жилам с могучей, медленной силой, разнося не просто энергию, а какую-то новую, глубинную выносливость в каждую клетку, в каждый сустав.

Прошло двенадцать дней после того, как я устойчиво освоил десятую позу. С момента смерти волчицы — почти ровно месяц. И я не мог больше игнорировать то, что чуял нос и чувствовал желудок.

Запах в ближайших к логову окрестностях изменился. К привычным, почти родным запахам сырой земли, влажного мха и звериного духа добавился новый — сладковатый, тяжелый, въедливый. Он висел в воздухе несмываемым пятном. Запах тления.

Он шел от туш Зверей, от того, что я не успел или не смог съесть. Мясо, даже пронизанное могучей силой Духа, не могло сопротивляться гниению вечно.

Пока мой желудок, укрепленный и измененный, справлялся, перемалывая и это. Но с каждым днем привкус становился сильнее, а после еды по телу разливалась слабость и подкатывала легкая тошнота вместо привычного прилива тепла.

Тело начало подавать сигналы тревоги, бунтовать против этой испорченной пищи. И я решил прислушаться к нему. Но напоследок я оставил несколько сохраненных отдельно мозгов и сердец, из-за количества Духа внутри сопротивлявшихся гниению дольше самих туш.

Они лежали теперь отдельно на большом, плоском камне — слегка подсохшие, сморщенные, но еще не тронутые разложением. Их собственная мощь, куда бо́льшая, чем у обычной плоти, держала гниль на расстоянии.