В дальнем углу, где доски пола были посуше и не было видно плесени, прямо на полу уже лежал набитый соломой матрас в грубом холщовом чехле, а сверху — сложенное вдвое грубое, но чистое, серое одеяло из овечьей шерсти.

— Вот твое место, — сказал управляющий, кивнув на матрас. — Окна нет, но щели между досками есть — не задохнешься. Дверь изнутри на задвижку, но, кроме ночи, не запирай, чтобы повара ходили за продуктами. Утром выдам тебе задания. Понял?

— Понял, — ответил я, бросая оценивающий взгляд на свое новое временное жилище.

Привередничать, сравнивать с деревенской избой или даже с сеновалом, не в моих правилах.

Здесь была крыша над головой, сухо, и, самое главное, никто не лез с вопросами, не орал по утрам, не требовал невозможного. Для моих планов — найти документы и убраться из города подальше от Топтыгиных — этого должно хватить с избытком.

До ночи я выполнил еще несколько поручений. Перетащил три тяжелых, отсыревших мешка с мукой из кладовой в углу сарая на кухню, вычистил остывшую, колкую золу и угли из печи в жестяное ведро, подмел двор, сгреб мусор и остатки щепы в кучу у забора. Работа была несложной, монотонной, почти медитативной.

За это я получил ужин — большую, дымящуюся порцию густой пшенной каши с обжаренным до черноты луком и небольшим, но толстым кусочком соленого сала на краю миски. Съел быстро, стоя у стойки, и поблагодарил повара коротким кивком. Он на этот раз лишь хмыкнул в ответ, не глядя, а я отправился в свою каморку.

Задвинул задвижку изнутри, скинул сапоги, поставив их у порога, и лег на матрас, укрывшись одеялом. Солома под холстом хрустела, пахла сеном и пылью. Я лежал в полной темноте, слушая тишину, нарушаемую лишь редким скрипом доски и далеким, невнятным гулом города. Вскоре усталость от дня, от напряжения, от новой обстановки навалилась разом, и я почти мгновенно провалился в сон — глубокий, без сновидений.

Проснулся еще затемно, по привычке, выработанной годами в деревне, когда приходилось вставать раньше всех. В трактире было тихо и пусто, только слышалось тяжелое, раскатистое похрапывание откуда-то сверху, вероятно. Заведение, работавшее до поздней ночи, теперь отсыпалось, набираясь сил перед дневной суетой.

Я осторожно поднялся, натянул сапоги, надел куртку и вышел во двор, стараясь не скрипеть дверью. Небо на востоке только начинало светлеть, окрашиваясь в холодные сиреневые и розовые тона.

Воздух обжигал легкие после спертой, затхлой атмосферы каморки. Я нашел относительно ровное, утоптанное место между аккуратной поленницей и глухой стеной сарая, где меня не было видно из окон трактира, и начал практику.