И вот, в самом конце, дверь без таблички, но с замочной скважиной старого образца. Я приложил к ней ухо. Тишина. Попробовал ручку — дверь подалась.

Комната была небольшой, но забитой стеллажами. На них ровными рядами и беспорядочными грудами лежали папки, связки бумаг, толстые книги учета. В воздухе висела пыль. Архив.

Я вошел, закрыв дверь за собой. Защелкнул замок. Теперь, если кто-то придет, у меня будет несколько секунд, чтобы кинуться к единственному в комнате окну.

Пришлось работать почти на ощупь: даже мое зрение с трудом могло разобрать выцветшие надписи на корешках в густой тени между стеллажами. Я поводил рукой вдоль полок. «Приют № 4. 20–23 г. г.», «Приют № 1. Личные дела. А-Г». Система была, но запутанная.

Последовательно, полка за полкой, начал поиск. Пальцы скользили по шершавой бумаге, глаза выхватывали цифры и номера. Вот он. Целый отдельный шкаф с надписью «№ 7. Принято после расформирования».

Надежда горячо кольнула под ребра. Я потянул на себя первую папку. Внутри были аккуратные подшивки: личные дела, медицинские карты, фотографии.

Дети, которых перевели сюда, в первый детдом. Дела были в порядке, но мне это было бесполезно. Меня не переводили. Меня забрали.

Отложил эту папку, взял следующую. И быстро понял, что столкнулся с настоящим хаосом. Документы были спутаны, какие-то явно относились к другим делам, почти везде не хватало страниц. Это была почти что груда бумаг, перемешанных, видимо, впопыхах при переезде.

Заявления об усыновлении, справки, расписки, какие-то служебные записки — все перемешалось. Фотографии, где они были, приколоты к некоторым делам скрепками, но их было мало. И почти все — на детей постарше, от пяти лет и выше. Улыбающиеся, хмурые, испуганные лица смотрели на меня с пожелтевшей бумаги.

Я начал перебирать дела, пытаясь вычленить хоть какую-то систему. Имя, год поступления, год выбытия, причина выбытия («усыновление», «перевод», «достижение возраста»).

Фотографии грудничков не делали. Как я должен был найти себя? Меня звали просто Саша. Год рождения — примерно 1031-й. И ключевая деталь: меня принес старик. Это было все, что я знал.

Принялся выуживать из груды любые документы, где фигурировал год 1031-й или 1032-й. Проблема в том, что часто было непонятно, что именно произошло в этих годах.

Для удобства я складывал неподходящие или непонятно к чему относящиеся дела на стоящий тут же стол. Прошло несколько часов. Пальцы стали липкими от смеси пота и пыли. В горле першило.

Я развязал тугой узел веревки очередного дела, сдирая ее ногтями. Внутри лежало всего несколько листов. Первый — обычная анкета воспитанника. Графы, заполненные тем же убористым почерком.