Его присутствие пробуждало во мне что-то такое, чего я не понимала. Когда он сказал, что чует ложь, мне захотелось расспросить его обо всём на свете. У меня была бесконечная куча вопросов о его волке, об обращении, о том, каково это — жить, разрываясь между двумя сущностями. Какая-то иррациональная частичка меня надеялась, что если я смогу понять его, то, возможно, наконец-то пойму и себя.

Похоже ли быть оборотнем на то, чтобы быть омегой? Мы оба были редкостью. Нас обоих боялись, не понимали и держали в клетках — буквальных или фигуральных.

От следов когтей на стенах щемило в груди. Он был заперт здесь, как и я. Его потеря контроля, обращения, которые он не мог остановить, казались отражением моей собственной борьбы. Я вела войну с инстинктами, которые едва понимала — инстинктами, о которых я не просила, но которые никак не могла заставить замолчать.

И всё же… я хотела его.

Этот порыв был нелогичным. Он не казался моим. Он казался чем-то более древним. Более глубоким.

Мои руки дрожали не только от желания, но и от нужды. Это была боль, выходящая за пределы плоти. Я жаждала проследить каждую линию чернил на его коже, составить карту истории, написанной на его теле, в надежде, что это хоть как-то объяснит ту, что распутывалась внутри меня.

Талон оттолкнулся от стены, медленно направляясь ко мне, а затем начал кружить, словно охотник, загоняющий добычу в угол. Кожа покрылась мурашками. Его внимание ощущалось так остро на таком близком расстоянии. Вся моя бравада и недавняя уверенность испарились, когда я осознала, что именно мне сейчас предстоит сделать.

— Я сказал, что сделаю тебе больно, но в тебе определённо есть огонь. Ты уверена, что не станешь той, кто обожжёт меня, мой Питомец? — сказал он, взяв прядь моих рыжих волос и накрутив её на палец. Он кружил вокруг меня, как гиена, остановившись за моей спиной и продолжая играть с моими волосами. Невозможность видеть его выбивала из колеи.

— И снова повторяю: я ничей не питомец, — сказала я, пропитав голос ядом.

— Вот как? — пробормотал он мне на ухо; его голос был низким и нарочито спокойным. — Как забавно, потому что я как раз собираюсь надеть на тебя ошейник, Котёнок, — сказал он, используя прозвище Райкера как оружие.

Когда его кожа наконец коснулась моей, это было похоже на удар молнии. Я внезапно поняла, что он имел в виду под «ошейником», когда большая татуированная рука собрала оба моих запястья за спиной, фиксируя их. Другая рука, украшенная затейливым узором, обхватила мою шею спереди, прямо под челюстью. Затем он сжал моё хрупкое горло.