База данных Арки отслеживала каждого известного омегу и альфу от рождения до самой смерти. Медперсонал колол каждого младенца сразу после рождения, чтобы провести тест на принадлежность, и эти несколько драгоценных капель крови решали их судьбу. Все больницы и клиники ниже Пограничного фронта отправляли эти результаты в базу данных Арки для каталогизации.
Папа однажды рассказывал мне, что до того, как мир изменился, история болезни была частной и защищалась чем-то, что он называл HIPAA. Именно Арка пролоббировала публичный доступ к личным медицинским картам. Когда начались мутации, людей охватил страх, и вскоре после этого законы стремительно изменились. Всего через несколько лет вступили в силу законы об обязательном призыве для альф и омег.
Мир изменился задолго до моего рождения. Некоторые приписывали мутации статусов эволюции, но даже сейчас среди сторонников теорий заговора ходили слухи, что на самом деле во всём виновата Арка. Возможное применение химического оружия против населения, военные испытания, пошедшие не по плану. Теории находились на любой вкус.
Арка совала свой нос везде ещё до того, как мир изменился. Они владели большинством бытовых брендов, имели множество оборонных контрактов, контролировали почти все корпорации в стране и управляли политической повесткой за закрытыми дверьми. Их стремительный захват власти никого не удивил, когда мир погрузился в абсолютный хаос. Отказ от частной жизни стал ничтожной платой за безопасность.
Единственные омеги, которые могли скрыть свой статус, рождались вне больниц, и они редко переживали тяжелые роды. Мой отец рискнул всем, чтобы спрятать меня. Судя по осложнениям у матери, он заподозрил, что я омега. Действуя быстро, он уколол другого младенца в реанимации и отправил дубликат крови на тестирование статуса.
На бумаге я была — и для всех остальных выглядела — как бета.
Никто не знал моего секрета.
По мере приближения к КПП я теребила удостоверение личности, висящее на шнурке у меня на шее. Это была лёгкая пластиковая карточка, но она казалась тяжелой, как цепь, заставляя мою тревогу ползти вверх. На лицевой стороне была моя фотография: легкая улыбка, большие голубые глаза и крупный черный штрих-код под ними.
Роуэн Изабель Майлз, Бета, 26, Женщина, Без пары.
Мое второе имя было прощальным подарком от матери. Её звали Изабель, и это была единственная связь с ней, которая у меня когда-либо была. Единственная частичка её, которую я носила с собой, учитывая, что мне даже не довелось с ней встретиться.
Папа часто говорил, что я — вылитая мать, с такими же голубыми глазами и поразительными волосами. Конечно, я видела её на нескольких фотографиях, но на каждом снимке она выглядела по-разному. Я даже не уверена, что узнала бы её, материализуйся она однажды прямо передо мной. Мы были просто незнакомками, разделяющими одно имя, и хотя я оплакивала потерю матери, мой отец восполнял её отсутствие всеми возможными способами.