― Так сложились обстоятельства, товарищ генерал-лейтенант, ― сказал я без всякого намека на скромность или тем более хвастовство. Скорее, я констатировал факт.

― Я уже давно знаю одну интересную закономерность, ― заговорил Николаев, немного помолчав. ― Если обстоятельства складываются настолько интересным образом, то их гнет под себя чья-то воля. Я тоже привык поступать подобным образом.

― Сейчас вы тоже гнете обстоятельства под себя, товарищ генерал-лейтенант? ― спросил я.

Николаев вдруг позволил себе хмыкнуть. Странно было видеть на его лице ухмылку. Ведь он вел себя так, что сложно было ожидать от него подобной эмоции.

Николаев шагнул ко мне. Я даже и бровью не повел. Хотя этот его шаг казался столь значительным, что полковник Арсеньев даже как-то странно пошевелился.

Я тут же почувствовал запах дорогого табака, которым разило от генерал-лейтенанта.

― Я слышал предложения майора Наливкина, ― продолжил Николаев. ― Они довольно-таки смелые. Я бы даже сказал — дерзкие.

― Подстать человеку, который их предложил, ― ответил я.

Николаев улыбнулся.

― Товарищ майор и правда достаточно смелый человек. И в высшей степени отчаянный. Но знаешь, что я тебе скажу, Александр? Я не дурак. И понимаю, что красной нитью через весь тот план, что он предложил нам, тянется попытка одного молодого старшего сержанта надавить на стороны конфликта. Я нахожу эту попытку смелой.

Николаев вздохнул. Обернулся и посмотрел на застывших без движения Давыдова и Арсеньева. Те молчали. Ждали, ловя каждое слово, каждый жест Николаева так, будто здесь и сейчас решалась не моя судьба, а именно их. Возможно, отчасти так и было.

― А я нахожу план товарища майора единственно возможным, ― ответил я. ― Хотя и не лишенным недостатков.

― А товарища майора ли? ― спросил Николаев. На этот раз без улыбки.

― Мне кажется, товарищ генерал-лейтенант, это не так важно при сложившихся обстоятельствах.

Николаев нахмурился. Взгляд его стал еще более внимательным. Он открыто разглядывал меня. Казалось, фиксировал каждое движение, любой жест, что я делал или не делал.

Офицер пытался читать меня словно книгу. Подмечать любую реакцию.

Да только я знал — подмечать было особо нечего. Мое лицо ничего не выражало, а поза оставалась предельно уставной.

Я тщательно себя контролировал. Ровно так, как считал нужным в присутствии генерала.

― Верно, ― наконец сказал Николаев. ― Не так уж важно. Но крайне занятно.

Генерал-лейтенант выдержал недолгую паузу. Делал ли он это намеренно, чтобы показать значимость своих слов, или же подобная манера выработалась у человека, привыкшего к власти, сама собой, я не знал. Признаться, даже не собирался рассуждать на эту тему. Подобное было мне безразлично. В отличие от тех слов, что высказал Николаев дальше: