— Почему ты стал таким, Федя? — спросил я.

— Каким — таким? — он посмотрел исподлобья.

— Монстром, — сказал я.

— А это ты у Строкова спроси, — процедил он. — Это он тогда держал меня в домике. Издевался. Сказал, что зажарит. Положил в мешок разрубленную собаку. Кровь капала из мешка, сквозь ткань — я до сих пор помню этот запах. А он говорил, что там человеческое мясо.

Он выдохнул, будто проглатывал комок в горле.

— Потом, когда я его взял, он во всём признался. Он не хотел меня ни убивать, ни есть. Но поздно. Я видел и знал именно это — и вырос таким, какой есть. Теперь он жрёт человечину, которую я ему добываю.

— Что это означает? — с недоверием переспросил я.

Он посмотрел прямо мне в глаза.

— Он ведь сказал, что съест, в людоеды сам записался. За слова надо отвечать, Максим Сергеевич. По им же сказанному я и кормлю его человечиной. Самой лучшей, отборной. Приношу ему, а он не отказывается. Не дурак ведь — жить хочет. Он выбрал между смертью от голода и людоедством. Сам выбрал второе.

Я покачал головой.

— Всё нужно было решать по закону, — сказал я. — По закону.

— По закону? Так заявление от меня не приняли, менты не поверили. Пускай теперь пеняют на себя, — усмехнулся Крюков. — Сами вырастили, как ты говоришь, монстра.

— Нет, — сказал я тихо. — Так нельзя. Еще можно остановиться.

Он криво улыбнулся.

— А я даже благодарен, что всё так вышло. Все люди во все века делятся на баранов и хищников. Хищников мало, и их становится всё меньше. Я не хочу быть бараном. Никогда не хотел.

— Ты не хищник, Федя, ты… чудовище. Исчадие. Тебе вообще не место на земле.

Он усмехнулся, растянув губы, и кровь снова чаще закапала на старый бетон.

— У меня другое мнение, Яровой… К х*рам демагогию… А теперь давай, отпускай меня, опер, — процедил Крюков. — Или они сдохнут. Клянусь. А за слова, как я сказал, надо отвечать.

Я посмотрел ему прямо в глаза — он не блефовал, я в людях разибирался. Человек это или нет — пусть потом спецы разбираются, но сейчас этот монстр не врал.

Я подошел и молча расстегнул наручники.

— И ключи от тачки дай, — сказал Крюков.

Ключи я, так же молча, протянул ему в руку.

Пистолет не убирал — держал на линии, не давая ни малейшего шанса на рывок.

Он понимал, что я не дрогну. Но ключи от машины всё же забрал. Всё продумал, чтобы я не смог за ним проследить.

— И телефон, — сказал он. — Дай телефон. Ну!

Я протянул ему плоский аппарат. Он взял, обошёл меня дугой и скрылся за углом. Оттуда послышался звук открывающейся двери. Я прошел следом. Крюков сел в старый квадратный фургон, весь в ржавчине, с красно-рыжими вмятинами, словно от ран. Завёл двигатель и уехал, оставив за собой сизый след выхлопа.