— Ох… ре… неть… — голос Костомара прозвучал откуда-то слева. Хриплый, слабый, едва узнаваемый.

Я повернул голову — ещё одно болезненное движение — и увидел его. Вернее, то, что от него осталось.

Мой верный скелет лежал на земле, разобранный на составные части. Череп отдельно, грудная клетка отдельно, руки и ноги — вразброс, как детали конструктора, который уронил нерадивый ребёнок. Зелёные огоньки в глазницах черепа едва тлели — признак критического истощения.

— Держись, — прохрипел я. — Соберём.

— Не… торопись… хозяин… — он попытался пошевелить челюстью. — Тут… уютно…

Ростислава я почти не видел. Призрак стал настолько прозрачным, что сливался с ночным воздухом. Только лёгкое мерцание выдавало его присутствие — как рябь на воде или марево над раскалённым асфальтом.

— Ростислав? — позвал я.

— Здесь… — голос донёсся отовсюду и ниоткуда одновременно. — Еле… держусь… Вытащить тебя… стоило много сил…

— Спасибо.

— Не… благодари… Просто… не умирай в ближайший час… Иначе зря старался…

Кирилл лежал в нескольких метрах от меня — там, где упал после того, как отдал последние силы на поддержание светового щита. Без сознания, но дышал — я видел, как поднимается и опускается его грудь. Медленно, ритмично.

Я заставил себя подползти к нему. Проверил пульс на лучевой артерии — на запястье, у основания большого пальца — шестьдесят восемь ударов в минуту, слабого наполнения, но ритмичный. Зрачки при проверке — одинаковые, реагируют на свет. Кожные покровы бледные, но без синюшности.

Организм Кирилла отключился, чтобы восстановить потраченные ресурсы. Как перегревшийся компьютер, который уходит в аварийную перезагрузку. Опасно, но не смертельно. Через несколько часов придёт в себя. Через сутки будет уже как новенький.

Я откинулся на спину, глядя в ночное небо. Звёзд не было видно — слишком много светового загрязнения, слишком плотные облака. Только чёрная пустота над головой. И где-то далеко, на горизонте виднелось оранжевое зарево московских огней.

Тело болело. Всё тело целиком, без исключений. Мышцы, кости, кожа, внутренние органы — каждая система напоминала о себе отдельным, индивидуальным видом боли. Как оркестр, в котором каждый инструмент играет свою партию страдания.

Несколько мгновений — блаженной, восхитительной тишины. Потом я услышал шаги. Мягкие, почти бесшумные. Шаги человека, который привык двигаться незаметно.

Я повернул голову и увидел его. Из ближайшей тени сгустилась фигура. Высокая, стройная, в чёрном плаще с капюшоном. Капюшон был откинут, открывая лицо.

Пётр Бестужев. Альтруист.