Критическая точка. Ещё немного… и она схлопнется. Но мне нужно выбраться до того, как это произойдёт.

Я потянулся к Ростиславу, который летал неподалеку. И прокричал:

— Сейчас!

* * *

Снаружи воронки.

Воронка взбесилась. Её щупальца метались во все стороны, как змеи в припадке. Она чувствовала, что умирает, и пыталась утащить за собой как можно больше.

Кирилл, едва стоявший на ногах, создавал световые барьеры, защищая здание детского сада. Каждый барьер держался секунды и рассыпался. Но он создавал новый. И ещё один. И ещё.

Костомар и Кирилл отбивали щупальца воронки. Скелет использовал оторванную руку как дубинку.

Связанный и беспомощный Саблин смотрел на всё это с открытым ртом.

— Он… он сумасшедший… — бормотал он. — Он же сгорит изнутри… Никто не выживает внутри воронки…

— Заткнись, — огрызнулся Костомар, отбивая очередное щупальце. — Не говори под руку! Хозяин знает, что делает!

— Но…

— Я сказал — заткнись!

И тогда Ростислав почувствовал сигнал.

«Сейчас!»

— Он зовёт! — крикнул призрак. — Держите меня!

Ростислав вмиг изменился. Его призрачное тело вытянулось, превращаясь в полупрозрачный канат. Один конец нырнул в воронку — прямо в её центр, туда, где Святослав боролся за жизнь. Другой обернулся вокруг рук Костомара и Кирилла.

— Тяните! — крикнул Ростислав голосом, который звучал отовсюду и ниоткуда одновременно.

Мертвец и человек упёрлись ногами в землю. И потянули.

* * *

Рывок был таким резким, что я на мгновение закрыл глаза.

Или не закрыл, а просто мозг отказался обрабатывать информацию, которую посылали органы чувств. Слишком много всего одновременно: давление, боль, холод, жар, крики душ, рёв воронки, собственный пульс, отдающийся в висках набатным колоколом.

А потом — воздух. Холодный, чистый, восхитительно обычный московский воздух с примесью выхлопных газов и запахом прелой листвы. Я втянул его в лёгкие — жадно, как утопающий, которого выдернули из воды в последний момент.

Полёт был коротким. Секунда, может, две. Достаточно, чтобы понять: я снаружи. Достаточно, чтобы увидеть над собой небо — чёрное, беззвёздное, затянутое московским смогом. Самое прекрасное небо, которое я видел за последнюю тысячу лет.

Приземление вышло жёстким. Я врезался в землю спиной, выбив остатки воздуха из лёгких. Прокатился по мокрой траве, собирая на себя грязь, листья и чью-то забытую пластиковую бутылку. Остановился, уткнувшись лицом в корни старого тополя.

Несколько секунд я просто лежал, не в силах пошевелиться.

Кокон света давно рассыпался — ещё внутри воронки, в тот момент, когда я начал «отравлять» её изнутри. Моя одежда превратилась в обгоревшие лохмотья. Дымилась. Тонкие струйки сизого дыма поднимались от ткани, унося с собой запах палёной шерсти и чего-то химического.