Кожа… о, кожа была отдельной историей. Ожоги первой степени покрывали руки и лицо — эритема (покраснение), лёгкая отёчность, болезненность при прикосновении.

На предплечьях и шее — вторая степень: частичное повреждение дермы (глубокого слоя кожи), волдыри, которые уже начали вздуваться, заполняясь серозной жидкостью. Противное ощущение… как будто кто-то облил тебя кипятком и забыл извиниться.

Каждая клетка тела стонала от боли. Мышцы — от перенапряжения. Кости — от ударов. Нервные окончания — от некротического воздействия. Даже волосы, казалось, болели, хотя это физиологически невозможно — в волосах нет нервов.

Но я был жив.

Это осознание пришло не сразу. Сначала воспринял это просто как факт: сердце бьётся, лёгкие работают, мозг функционирует. Потом пришло понимание: я выбрался. Я сделал невозможное. Я нырнул в некромантическую воронку и вынырнул обратно.

Надо будет записать в мемуары. Глава четырнадцатая: «Как я купался в концентрированной смерти, и что из этого вышло».

А потом я услышал звук. Похожий на вздох. Долгий, протяжный вздох умирающего существа. Существа, которое наконец-то отпустило жизнь — или то, что заменяло ей жизнь.

Я повернул голову, движение далось с трудом, шейные мышцы протестовали, и увидел. Воронка умирала. Сворачивалась сама в себя, как цветок на закате, как морская звезда, выброшенная на берег, как паук, поджимающий лапы в последней агонии. Её щупальца — те самые, что тянулись к детскому саду, к астральному эху детской радости — втягивались обратно в центр. Медленно, неохотно, как будто сопротивляясь неизбежному.

Голоса внутри затихали. Те миллионы душ, что кричали от боли — они замолкали. Один за другим, сотня за сотней, тысяча за тысячей. Как свечи, которые задувает ветер. Как звёзды, которые гаснут на рассвете.

Они уходят. Наконец-то уходят. Туда, куда должны были уйти давным-давно.

Тьма рассеивалась. Гигантская спираль, нависавшая над детским садом, становилась всё меньше и меньше. Двадцать метров. Десять. Пять. Два.

Последний хлопок разорвал тишину. Громкий, оглушительный, как выстрел из пушки. Как гром среди ясного неба. Как последний удар сердца.

И воронки не стало. На её месте осталось только выжженное пятно на земле — идеально круглое, метра три в диаметре. Там, где она касалась земли — в небе-то она была гораздо больше.

Трава почернела и скрутилась. Земля спеклась в подобие стекла. От пятна поднимался пар — или дым, я не мог разобрать в темноте.

Запах озона забивал ноздри. И тишина.

Мёртвая, абсолютная, звенящая тишина. Такая, какая бывает только после катастрофы. Когда всё уже случилось, и мир замирает, пытаясь осознать произошедшее.