И теперь инспектору пришлось, скрипя сердцем, отсчитать из сейфа шестьсот рублей — внушительную сумму, лишь бы откупиться. Следствие сейчас велось пугающе непредвзято, ищейки рыли носом землю, и Циммерману было жизненно необходимо, чтобы след этого казнокрада оборвался и не вывел сыщиков в этот благополучный дом.

— Дочь, твое дело совершенно в другом, — Рудольф Карлович наконец поднял тяжелый взгляд. Голос его зазвучал сухо и деловито. — Я дал официальное согласие Сабуровым. Ты выйдешь замуж за Аркадия. Совет да любовь, Эллочка. Какая красивая пара будет!

— И у вас красивые бумажки, за которые вы продаете меня, как вещь, — вырвалось у девушки.

— Молчи! Ты выполнишь мою волю! — уже откровенно кричал глава семейства. — Баловство с твоим учительством пора заканчивать. Я потакал тебе во всем. Но пришло время. Хочешь говорить открыто? Да! Ты мой товар, но любимый и я знаю, что ты будешь счастлива.

В кабинете повисла звенящая тишина. Элеонора в одно мгновение забыла свое прежнее возмущение ночным визитером. Теперь внутри нее всё начало закипать, словно вода в котле растопленного паровоза. Она то открывала, то закрывала рот, хватая воздух пересохшими губами. Девушка отчаянно старалась найти самые резкие, выразительные слова, чтобы пробить эту глухую отцовскую стену равнодушия, но слова застревали в горле.

— Знаю, что ты не совсем довольна, — усмехнулся в усы грозный глава семейства. — Но тебе придется с этим смириться, дочь. Доля такова. А там стерпиться-слюбится. Аркадий не урод, не старик, богат. Что не так?

Слова резали Элу, как ножом по сердцу. Отец был не преклонен. Грозным он был, впрочем, исключительно за закрытыми дверями своего дома и только с родными. В этих стенах Циммерман привык вымещать накопленное раздражение на тех, кто не смел ему перечить. Это была жалкая компенсация. Вымещая злобу на домашних, он отыгрывался за то, что за пределами особняка ему самому приходилось изо дня в день лебезить перед начальством, переступая через собственное достоинство и свои же — как он когда-то свято верил — незыблемые принципы.

— Я убью себя, если вы будете настаивать! — наконец прорвало молодую женщину. — Я ни за что не буду женой этого подонка!

— Этот брак поправит наше финансовое положение и сильно поможет мне по службе. Поэтому никаких истерик и возражений от тебя я терпеть не стану, — Циммерман брезгливо сморщился, словно отмахиваясь от назойливой мухи, и снова уткнулся в сметы.

— Тогда я уйду из дома! — Элеонора отступила к дверям, тяжело дыша.

— А это — пожалуйста. Скатертью дорога, — холодно парировал отец. — Может, пожив впроголодь, ты наконец поймешь, что реальный мир вокруг отнюдь не такой справедливый и книжный, за какой ты пытаешься бороться. Ты хоть понимаешь, глупая, что как только ты переступишь порог моего дома без гроша в кармане, тебя ждет только грязь и мерзость? И твоя хваленая красота в этой уличной жизни будет тебе только во вред. Сжуют и не подавятся. Хотя жевать не станут… Не пущу!