— Краткость — сестра таланта, — пробурчал я ему, ковыляющему прочь, вслед.

* * *

В полумраке комнаты собрались всё знакомые лица. Каждого из тех, кто пришел сегодня на тайное собрание «рабочего общества» — именно так они себя высокопарно называли, — я каждый день видел на заводе.

И вот что было поистине удивительно: в заводских цехах любой из них казался невзрачной серой мышью. Никакие не пламенные агитаторы, не буйные провокаторы. Работали себе спокойно от гудка до гудка, тянули лямку в копоти и машинном масле, и вовсе не отсвечивали перед мастерами. Тем удивительнее было узнать, что эти покорные, забитые бытом трутяги состоят в подпольном обществе, которое, по изначальной задумке, призвано ни много ни мало — устраивать настоящую революцию.

Собрание проходило в крепком, внешне ничем не примечательном, но достаточно просторном и аскетично обставленном деревянном доме на окраине. Пахло керосином и едкой махоркой.

— Наступит время, когда рабочий день никогда не будет превышать десяти часов! А может, и девяти, я вам точно говорю! — горячо вещал Скороход, рубя прокуренный воздух мозолистой ладонью.

До чего же этот человек преобразился, едва получив в свои руки невидимый рупор власти над умами. Его обычно тусклые глаза сейчас лихорадочно искрились в свете лампы, а движения стали резкими, размашистыми и уверенными.

— Мы! Те, кто производит все блага своими руками! Только нам и дозволено будет государством управлять! Не может жалкое меньшинство сидеть на шее…

Я слушал эти пламенные речи и ясно понимал: это всё еще крайне наивное, почти детское видение проблемы. Если это и был марксизм, то в совершенно кустарном, лубочном пересказе, без какого-либо углубленного изучения первоисточника. О тяжеловесном «Капитале» Карла Маркса тут вряд ли кто-то слышал, и вся идеология сводилась к простой обывательской мечте: «нам просто будет лучше жить и меньше работать».

Да, политические лозунги уже прослеживались четко. Вот только эти изможденные люди даже близко не понимали и не знали, что такое — реально управлять государством. Более того, эти громкие слова Скорохода скорее будили в них не праведный гнев, а инстинктивный страх и глухие опасения. Ведь далеко не каждый мастеровой готов взвалить на себя колоссальную ответственность, особенно такую, от которой зависят судьбы миллионов жизней. Были и другие причины, заставляющие людей боятся и словно бы голову в плечи прятать, когда звучали слова, направленные на смену власти в стране.

Неожиданно быстро речь новоявленного главы ячейки оборвалась. Он тяжело задышал, обвел взглядом присутствующих и вдруг посмотрел прямо на меня: