Мужики зашумели, кто-то неуверенно переступил с ноги на ногу. Я повысил голос, перекрывая зарождающийся гул:

— Завод хотят лишить заказа, а нас всех — выставить дураками на улицу! Вы же сами помогали Эрасту тащить мой станок! Тот самый, который я своими руками отчистил и к работе подготовил — с чугунной горгульей на станине! Разве не вы по дурости своей помогали выносить его с территории, чтобы Эраст его загнал за дорого налево⁈ Кто-нибудь из вас получил хоть гривенник за эту работу? Хоть десять копеек⁈ А за сколько он этот станок продал и в свой карман положил, не задумывались⁈

Я расшвыривал эти слова, как горящие угли в пороховой погреб.

Именно в этот момент в голове мелькнула шальная мысль: а чем я, собственно, сейчас отличаюсь от тех самых большевиков, которые начнут вести свою яростную пропаганду среди рабочих в начале следующего столетия? Да ничем. Но если передо мной творится такая суровая, неприкрытая несправедливость — я молчать не могу и не буду.

Не знаю почему, но у меня в крови кипело жгучее нежелание быть покорным бараном. Из тех, что смирно стоят в загоне и блеют по указке любого пьяного пастуха. Не хочется, и всё тут. И ничего вы со мной не поделаете.

И нет, я не хотел «весь мир разрушить, а потом…» я хотел, чтобы этот мир стал немного, но справедливее.

— Я хочу, чтобы завод работал, — продолжал я, вколачивая слова в податливую тишину. — Хочу получать жалованье, но не просто так, за красивые глаза, а за честный свой труд. И я хочу, чтобы вы, мужики, тоже копейку в дом несли! Неужели вы не понимаете, что…

Вот тут я осекся. Язык словно прилип к гортани. Крамольные, опасные вещи собирались сорваться с губ, из тех, за которые в это благословенное царское время можно было запросто загреметь по этапу в Сибирь. Но промолчать, зная правду, я уже не мог.

— Никак не мог Данила сам убиться! — твердо, глядя в самые хмурые глаза из толпы, выкрикнул я. — Как бы он оставил двоих детишек своих? Жену на кого бросил бы? Нет, мужики, не мог он сам под колеса или в петлю полезть. Помогли ему!

Повисла тяжелая, густая, практически физически давящая на плечи пауза. Воздух между нами словно загустел, пахнуло предгрозовой гарью. Конечно, человеческое ухо не способно услышать, как со скрипом проворачиваются ржавые шестеренки в головах этих измученных нуждой людей. Но при должной фантазии мне показалось, что я отчетливо слышу этот глухой, натужный скрежет. Простой рабочий люд переваривал услышанное.

— Ладно, будет уже, — хрипло выдохнул один из пожилых мужиков, делая шаг вперед из первого ряда и привычным жестом поправляя засаленный фартук. Было видно, что среди своих он имел немалый вес — толпа сразу притихла, признавая его лидерство. — А пока мальца не трогать! Вот ежели опосля решим, что врет он всё, тогда и погуторим с ним как след, по-нашему. А нонче — шабаш.