Мужики заворчали, но кольцо рассыпалось. Ну, хоть на этом спасибо, пронеслось в голове.

Хотя, если признаться честно, на душе остался паршивый, глубокий осадок. Было до чертиков обидно. Есть такое мерзкое чувство, когда ты искренне радеешь за общее благо, мнишь себя этаким Александром Матросовым, который в едином порыве бросается на амбразуру, закрывая вражеский пулемет своим телом… а тебе вдогонку лениво цедят, что пулемет этот был вовсе не вражеский, да и вообще — никто тебя об этом не просил, сидел бы и не высовывался.

Вместе с этой горечью я поймал себя на тревожной мысли: я ведь становлюсь излишне обидчивым и сентиментальным. Неужели подспудно, тихой сапой, на меня начинает влиять сознание прежнего хозяина этого тела? Молодое, неокрепшее эго Прошки, смешиваясь с моим собственным, превращало меня в какого-то ранимого юнца. Нужно держать это под жестким контролем.

Я медленно подошел к станку, положил ладони на холодную, покрытую тонким слоем масла станину и понял — работать сегодня не смогу. Вот просто физически не хочется. Ну и морально тоже. И не хотел я инженеру отдавать много «изобретений», которые могли бы прославить его.

Для меня такое состояние было редчайшей аномалией: сколько себя помню, я никогда не отказывался от возможности что-то мастерить, чинить или создавать. Но сейчас руки были будто налиты свинцом.

— Денег собрать нужно семье Данилы, — не узнавая собственного голоса, тихо произнес я. Он прозвучал глухо, с какой-то обреченной тоской.

— Со всего общества соберём, не беспокойся, — неожиданно раздался над ухом тяжелый, но удивительно мягкий бас Матвея Ильича. — И себя не вини, парень. Ни в чем ты не виновен. А люди… Ну так как дети те они. Им нужен тот, кто виноват. Окромя тебя, да Эраста, и винить некого. Эраста нет, да и начальствующая он голова. А ты… добре, что не побили.

Он крепко, по-отцовски похлопал меня по плечу широкой, мозолистой ладонью и даже попытался изобразить подобие улыбки, но она вышла слишком судорожной, скомканной и сразу сошла с его сурового лица.

И тут благостную тишину цеха разорвал яростный, визгливый крик, от которого у меня внутри всё мгновенно подобралось:

— Где этот сучёныш⁈ Где он, я спрашиваю⁈

Да что у них? Иного слова нет? Или у меня на лбу написано? А голос я моментально узнал. Рука сработала быстрее разума: я тут же нырнул пальцами в деревянный ящик с инструментом и намертво сжал рукоять самого длинного, тяжелого трехгранного напильника. Металл привычно холодил ладонь.

— Не чинись! Препятствуешь аресту, мерзавец! — надсадно орал визитер.