Услышав мой требовательный тон, а еще и смутившись, что загнан в ловушку: если меня арестует, так выходит, что без чести он… Околоточный не просто замялся — он откровенно растерялся. Суетливо оглянулся за спину, ища поддержки у жандармского офицера, который наверняка был тут главным из представителей правоохранительных органов.

Проблема заключалась в том, что офицер этот был совсем зеленым, вряд ли старше двадцати двух лет. Для меня, с моим внутренним возрастом, он был просто необстрелянным юнцом, не обладающим ни должным опытом, ни жесткостью. Если, конечно, он не какой-нибудь гениальный уникум. Примерно такой, каким в скором времени могут начать считать меня, малолетку Прошку. Но этому офицеру непрывычно принимать решения, он вовсе хотел по-быстрее уйти отсюда.

— Распоряжение господина полицмейстера! — горделиво вскинув подбородок, словно зачитывая манифест самого императора, рявкнул наконец околоточный, пытаясь вернуть себе авторитет.

— Прошу простить меня покорнейше, — я чуть склонил голову, изображая вежливое недоумение. — Безмерно уважаю и господина полицмейстера, и даже губернского голову всех жандармских чинов. Уж больно сложная у вас, господа, работа, и не сказать, чтобы люди всегда ценили ее по справедливости. Но разве ж можно нарушать закон Российской Империи? Как это — без надлежащей, подписанной начальством бумаги производить аресты добропорядочных мастеровых на казенном заводе?

Произнеся это, я тут же мысленно одернул себя. Надо сбавить обороты. Заткнуться. А то меня уже откровенно несет, я начинаю куражиться над полицией. Ни к чему хорошему такие игры с властью не приведут.

Не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы понимать жестокую истину: если бы прямо сейчас за моей спиной не стояла стена из мрачных, озлобленных мужиков с тяжелыми гаечными ключами и ломами в руках, никто бы мне таких дерзких слов не простил.

Молча скрутили бы руки за спиной, от души надавали бы по мордасам, да и поволокли бы в участок за руки и за ноги по заводской грязи. И там никакие остатки моих прежних навыков рукопашного боя, которые я к тому же забросил лет за пятнадцать до конца прошлой жизни, меня бы не спасли. Детское тело Прошки просто не потянуло бы драку с взрослыми мужиками — силенок пока маловато.

Но толпа давила. Давила не физически, а чудовищным моральным прессом. В воздухе искрило от того слепого негатива, который работяги готовы были выплеснуть на людей в форме в любую секунду. И пусть я понимал, что в случае настоящей бойни из этой сотни мужиков едва ли наберется половина тех, кто реально пойдет до конца отстаивать свою правду, — полиции проверять это на собственной шкуре явно не хотелось.