— Прохор, отпусти напильник. Малец, не нужно… они же тогда разбираться не станут, — быстро сказал Матвей.

— Они и так не будут, — пробурчал я.

— А это еще бабка на двое сказала. Ты еще к людям обратишься, да с такими сладкими речами, они и пойдут за тебя, — сказал Матвей Ильич.

Удивительно. На людей так сильно влияют слова? Немудрено, что умеющие говорить головы очень быстро вербовали в свои ряды протестующих против системы многих. А вот власть не разговаривала с людьми, вот и результат — революция.

Между тем, быстрым, суетливым шагом, но как-то затравленно и испуганно оглядываясь на замерших у верстаков рабочих, ко мне приближался околоточный надзиратель. Тот самый… Его мундир был помят, фуражка съехала набок, а в глазах метался самый настоящий, шкурный страх перед угрюмой рабочей массой. Но шёл он целенаправленно ко мне.

Околоточный приближался, но, как оказалось, он был не один. И, судя по всему, этот вспотевший от волнения служивый даже не возглавлял эту — как бы я назвал ее в своей прошлой жизни — «группу захвата» малолетнего преступника. Вслед за ним в полумрак цеха, несколько неуверенно и словно даже стыдясь своего жандармского положения, шагнул молодой офицер в щеголеватой шинели. Подпоручик? Поручик?

Следом гулко, вбивая шаг в чугунные плиты пола, зашли трое солдат с винтовками наперевес. Я прищурился. Не мосинки. Тяжелые, длинные берданки. Мне бы сейчас о спасении собственной шкуры думать, а я стою и гадаю, что у них за калибр!

А ведь бродили у меня амбициозные мыслишки: как-то повлиять на ход грядущих исторических событий, подкинуть пару оружейных идей, чтобы сделать российскую армию хоть немного, но более грозной. Чтобы, когда грянет русско-японская, не умыться кровью позорно…

— Я арестовываю тебя! — сказал околоточный.

— Господин околоточный надзиратель! — мой голос хлестко разрезал напряженную тишину цеха. Я решительно сделал шаг вперед, зажав за спиной напильник и буквально кожей ощущая за собой молчаливую, тяжелую поддержку сотен рабочих. — Будьте добры, предъявите надлежащее предписание на мой арест! Вы же не можете мальчонку еще восемнадцати годков и нету, а уже забрать в околоточную и бить, выбивать признание? Вы же человек чести!

Вот же египетская сила… Именно в этот миг я до мурашек прочувствовал, каково это — быть пламенным трибуном-большевиком. Я вдруг отчетливо понял, как сладко они упивались той первобытной, сокрушительной властью, которую дает тебе стоящая за спиной разъяренная толпа.

Вроде бы я — взрослый, проживший целую жизнь мужик, достаточно образованный и циничный, получивший отличную прививку от любой поверхностной пропаганды… А поди ж ты, тоже с головой поддаюсь этим пьянящим эмоциям.