— Господин поручик, я с превеликим удовольствием рассказал бы вам ещё много полезного из криминалистики… — я сделал многозначительную паузу и, улыбнувшись одними глазами, осекся на полуфразе. Играть так играть. Нужно оставлять их голодными.

Поручик моргнул. Морок спал. Он словно очнулся, внезапно вспомнив, где он находится, кто он по чину и зачем сюда пришел. Он медленно откинулся на спинку стула, скрипнув кожей ремней, и прочистил горло, возвращая лицу протокольную жесткость.

— Да. Хорошо. Я отпускаю тебя, — произнес он, старательно понижая голос, чтобы звучать старше и солиднее. — И чутье… да, немалое чутье мое опыта (как же!) мне подсказывает, что ты прекрасно понял всю подноготную того, что сейчас происходит. Так что искренне желаю тебе успехов. И постарайся не пойти ко дну от тяжести тех камней, которые на тебя здесь уже повесили. Забавный ты парень, — закончил он совершенно серьезным, рассудительным тоном, в котором, впрочем, скользнула капля невольного уважения.

Офицер резко поднялся, одернул мундир, и чеканным шагом направился к выходу. Распахнув тяжелую дверь кабинета, он бросил стоявшему в полумраке коридора унтеру короткое: «Закончили. Выводи людей с завода». Спустя минуту коридоры наполнились гулким топотом тяжелых сапог и лязгом амуниции — жандармы дружно, организованно и без добычи покидали наш завод.

Как только стихли шаги, из дальнего, затененного угла кабинета, словно из-под земли, вынырнул наш ведущий инженер. До этого он сидел там тише мыши, слившись с интерьером. Он тяжело оперся трясущимися руками о спинку стула, его лицо блестело от испарины, а грудь ходила ходуном.

— Иди… иди и всем в цехах скажи, что с тобой всё хорошо, — хрипло выдавил он, глядя на меня совершенно ошалевшими глазами. — Господи… ну как же ты так? Своими собственными словами… чуть было настоящий бунт не начал, а потом их же вокруг пальца обвел!

Я стоял и смотрел на него, даже не понимая до конца: то ли старый инженер искренне сокрушался тому, по какому тонкому льду я только что прошел, то ли в его голосе звенело неподдельное, почти мистическое восхищение моим умением заговаривать зубы самой смерти.

Николай Иванович скользнул в кабинет почти мгновенно, едва за молодым жандармом захлопнулась тяжелая, обитая дерматином дверь. Его лицо было бледным, а пальцы нервно теребили пуговицу на сюртуке. И, признаться честно, такая стремительность меня не особо обрадовала.

Я отчаянно не хотел, чтобы этот влиятельный человек опекал меня настолько явно и плотно. В этой ситуации я начинал выглядеть в чужих глазах — да и в своих собственных — словно неразумное, нашкодившее дитя, абсолютно не отвечающее ни за свои резкие слова, ни за опасные действия. А Николай Иванович, получается, вынужден бегать за этим дитём, подтирая за ним лужи, без отдыха и выходных, как заботливый родитель.