И не играть в нее я уже не мог.

С того самого момента, как я начал выдавать свои технические идеи — сначала простые, те, что можно было внедрить на заводе за одну рабочую смену, — меня с головой захватил совершенно дикий азарт. Если поначалу я лишь холодным умом понимал,что именно могу сделать в паровозостроении, то теперь мною начинала овладевать истинная страсть. Порой я даже мрачно забавлялся, пытаясь отвлечься от страха, и гадал: какая же из моих страстей сильнее? Та, что жаждет заполучить прелестницу Элеонору, или та, что требует, чтобы величайшие изобретения грядущего века — передовые паровозы, а в перспективе и тепловозы — принадлежали русским людям? При этом за дешевой славой я не гнался. Она была нужна мне лишь как рычаг, как инструмент для безжалостного взлома своего текущего социального статуса.

Пауза затягивалась, звеня натянутой струной. Я вновь играл на факторе абсолютного удивления, шокируя собеседников своей немыслимой дерзостью. Я, мальчишка-оборванец, стоял перед ними и рвал в клочья все шаблоны, грубо нарушая отведенную мне социальную роль. Я разговаривал с сильными мира сего на их языке.

Они настолько не ожидали, что я могу говорить таким уверенным, местами откровенно надменным тоном, без дрожи в коленках и подобострастия в голосе, что попросту терялись. Диссонанс парализовал их. И только благодаря этому меня вообще слушали. Ведь если человек столь низкого сословия позволяет себе подобный диалог — логично предположить, что за ним стоит некая грозная сила. Или влиятельные люди. Ну, или нужно хотя бы дослушать его до конца, чтобы убедиться, что он не буйнопомешанный.

— Что ты мне можешь сделать? — глухо спросил Буримов.

В его голосе больше не было ни капли насмешки. Боров почуял угрозу. И я понимал: даже этот изменившийся тон не гарантирует, что меня не прирежут прямо здесь. Мой блеф про толпу рабочих на улице мог и не сработать. Мужики-то, если честно, вряд ли сейчас вообще помышляли о том, чтобы стоять под окнами ресторации и защищать меня. И один лишь миф об этих телохранителях не остановил бы Буримова, который всё ещё напряженно сжимал в кулаке серебряную вилку с так и не съеденным рыжиком.

Пора было бить наверняка.

— Я полагаю так: все ваши гулянки и похождения на стороне не играют для вашей жены какой-то серьезной роли, — медленно, чеканя слова, произнес я. — А вот для ее отца… Первое, что он узнает: у его зятя множество любовниц. И что еще интереснее — некоторые из них были найдены убитыми.

— Сучёныш!.. — выдохнул Буримов, резко подавшись вперед. Стул под ним жалобно скрипнул.