— Ну это… Паровоз, пойдем мы! — прогудел один из мужиков, переминаясь с ноги на ногу.

Те самые заводские, которые пошли со мной в ресторан создавать массовку. Посидели, перекусили за мой счет, да еще и получили на руки целый рубль. А теперь вот — мавр сделал свое дело, мавр может уходить. К тому же завтра они на завод не пойдут — смену им, как договаривались, закроют. Отлично устроились мужики.

Но, с другой стороны, я не мог сказать про них дурного слова. Хорошо, конечно, что не началась поножовщина и моей импровизированной «гвардии» не пришлось вступать в дело. Кто знает, как бы они себя повели, начни Решала ломать стулья? Может, бросились бы в драку, а может, остались бы сторонними наблюдателями или вовсе дали деру. Вот тогда были бы вопросы. А так они честно отработали свой хлеб: само их мрачное, монументальное присутствие за моей спиной позволило мне вести разговор с Буримовым на равных, не боясь, что меня вышвырнут из зала, как нашкодившего щенка.

— А почему «Паровоз»? — всё-таки не удержался я от вопроса.

Нет, логика вроде бы лежала на поверхности: я работаю на паровозостроительном заводе. Но вряд ли прозвище приклеилось только из-за этого — иначе у нас в цехах каждый второй откликался бы на Паровоза.

Из группы рабочих шагнул вперед Степан — тот самый могучий, кряжистый мужик, с которым мы когда-то жестко столкнулись на проходной. Он смерил меня тяжелым взглядом и усмехнулся в усы:

— Да потому что прешь, как тот паровоз. Напролом. Пыхтишь, скрипишь, а пробиваешься — хоть через снег, хоть через начальство. Поверь, рабочий люд таких отчаянных любит. Так что к тебе еще подойдут, помяни мое слово.

Мужики глухо попрощались, развернулись и тяжело зашагали прочь, растворяясь в вечернем тумане.

«Подойдут», значит. Неужели меня собираются аккуратно вербовать в какие-нибудь подпольные рабочие марксистские кружки? И вот до сих пор не знаю, как мне к этому относиться. Вступать в политические игры сейчас — значит повесить на себя мишень. Ладно, будем решать проблемы по мере их поступления.

Я повернулся к своей малолетней уличной армии.

— Пошли, хлопцы. Только подскажите сперва: где мне в это время лапсердак справить приличный да сапоги крепкие?

— Во богатей! — с искренним восхищением и легкой завистью выдохнул кто-то из мальчишек в темноте.

Да уж, «богатей». В кармане сиротливо жались друг к другу восемь рубликов, на которые мне предстояло полностью одеться. Ни о каких новых, пахнущих дорогой кожей и фабричной краской вещах речи, естественно, не шло. Но я уже успел прицениться и знал, что более-менее сносные, крепкие бэушные сапоги на барахолке можно выторговать рубля за три с половиной — четыре. Если, конечно, уметь грамотно сбивать цену.