Даймё, дослушав перевод, долго молчал, разглядывая нескладный, но по-своему убедительный чертёж, а затем повернулся к Хаттори Кадзуо и коротко распорядился. Кадзуо поклонился и уже на следующее утро по всем прибрежным деревням провинции разлетелась весть, переданная старостами от дома к дому: даймё повелевает собрать всех мужчин, владеющих ремеслом плотника, столяра, бондаря, а также всех крепких работников, способных к тяжёлому труду, для важного дела на южной границе земель. Через три дня у входа в ущелье собралась пёстрая, разношёрстная толпа почти в сотню человек. Были среди них кобики— распиловщики досок, были сома—привычные к рубке леса в горах, был даже городской бондарь из уезда, тот самый, что делал Дмитрию купель-фурако, — теперь он привёл с собой троих подмастерьев и заявил через переводчика, что готов лично проследить за качеством создающихся укреплений. Дмитрий, стоя перед этим собранием, чувствовал себя странно и почти комично: ещё пару месяцев назад он был здесь чужаком, которого выловили из моря полуживым, а теперь ему предстояло руководить сотней людей, ни один из которых толком не понимал ни слова из того, что он говорил, если рядом не оказывалось Феррейры или пока он знаками и уже выученными словами не доносил свою мысль.

Работа закипела с рассвета следующего же дня. Лес рубили прямо на склонах, обрамляющих ущелье, — благо, деревьев здесь хватало, в основном крепкая, смолистая сосна да местами твёрдый, тяжёлый дуб, — и уже ошкуренные, заострённые с одного конца брёвна волокли вниз, к дну ущелья, где кобики распиливали лишнее, а плотники подгоняли каждое бревно к соседнему так плотно, как только позволяла грубая, неровная местная древесина. Землекопы, приведённые из ближайших рыбацких деревень, в местах, где почва была песчаной и податливой, копали ров под первой линией укреплений, вынося вырытую землю на носилках и ссыпая её тут же, за частоколом, в невысокий вал, ещё более затрудняющий подступ. Дмитрий с утра до вечера метался между тремя линиями будущей обороны, поправляя то угол наклона кольев, то глубину рва, то расстояние между опорными столбами частокола, — и с каждым днём чувствовал, как в нём просыпается что-то давно забытое, полузасохшее ещё в той, прежней жизни: азарт человека, который видит, как из хаоса брёвен, земли и человеческого труда рождается нечто цельное, задуманное его собственной головой. Именно в один из таких дней, стоя на дне ущелья и глядя, как вязальщики укрепляют плетёные щиты для второй линии обороны, Дмитрий вспомнил нечто, казалось бы, совершенно постороннее — документальный цикл про войну во Вьетнаме, который он когда-то, в прошлой, другой, невозможной уже жизни, смотрел поздними вечерами на мониторе компьютера. Тогда он мельком, почти рассеянно запомнил рассказы про партизан-вьетконговцев: про их растяжки с заострёнными кольями, спрятанными в замаскированных ямах, про хитроумные ловушки на тропах, про целые сети подземных туннелей, из которых бойцы могли внезапно появляться за спиной у ничего не подозревающего противника, наносить удар и снова растворяться в темноте под землёй, оставляя ошеломлённого, деморализованного врага гадать, откуда вообще пришла опасность. Мысль эта засела в голове настолько прочно, что в тот же вечер, вместо того чтобы, как обычно, падать на циновку без сил, он засиделся допоздна, чертя на рисовой бумаге ещё более дерзкие схемы. Через два дня, дождавшись очередного визита Феррейры, он попросил священника снова свести его с даймё — на этот раз не для отчёта о ходе уже начатых работ, а для разговора о принципиально новой идее. Встреча состоялась прямо на месте строительства, у входа в ущелье, куда Сигэнори прибыл лично, в сопровождении Хаттори Кадзуо и небольшой свиты, чтобы своими глазами увидеть, как продвигается дело. Дмитрий, поприветствовав даймё положенным поклоном, повёл его вдоль дна ущелья, показывая рукой на отдельные участки местности — узкий, поросший кустарником карман между двумя скальными выступами, пологий склон, по которому неизбежно должны были подниматься штурмующие после преодоления первой линии, тесный проход между валунами, где могла бы пройти разве что колонна по два человека в ряд.