Хаттори Кадзуо коротко кивнул и, отдав распоряжение подчинённым, повернулся к даймё с явно назревшим у него вопросом:

— Мой господин, если это действительно люди Такаги, разве это не достаточный повод для войны? Открытое нападение на строительство, санкционированное вами лично, — это оскорбление, которое совет старейшин обязан рассмотреть в вашу пользу.

Сигэнори покачал головой, и в его усталых, но по-прежнему цепких глазах мелькнула тень сдержанного раздражения.

— Открытого нападения не было, Кадзуо, — вот в чём вся хитрость Ёсинаги. Не было знамён, не было опознавательных знаков, не было ни единого воина в его цветах. Были лишь безымянные наёмники без родовых гербов, каких мог нанять кто угодно — торговец, желающий устранить конкурента, или личный враг Дзимитори из числа мятежных крестьян, или даже мои собственные недоброжелатели внутри провинции, пожелавшие бросить тень подозрения на соседа. Пока у меня нет ничего, кроме молчания одного пленного синоби и моей собственной уверенности. Совет старейшин не станет ввязывать провинции в войну на основании догадок, сколь бы обоснованными они ни казались мне самому. — Он тяжело вздохнул, обведя взглядом закопчённые, но выстоявшие укрепления. — Однако это не значит, что нападение останется без ответа. Просто ответ этот будет другим.

Пока шёл этот разговор, чуть в стороне, у наспех сооружённого навеса, лекарь, которого Сигэнори привёз с собой в свите, занимался ранеными защитниками лагеря. Дмитрия, несмотря на его протесты, что порезы у него неглубокие и подождут, усадили на разложенную циновку, промыли раны разведённым в воде уксусом и присыпали растёртыми в порошок целебными травами, после чего туго перебинтовали полосами чистой хлопковой ткани. Лекарь, невысокий сухощавый старик с внимательными, глубоко посаженными глазами, осматривая порезы на предплечьях, что-то одобрительно пробормотал себе под нос и через отца Феррейро передал Дмитрию, что раны, хоть и болезненны, неглубоки и заживут без следа за пару недель — а вот его самого, судя по всему, хранят ками, раз клинок, метивший в жизненно важные места, каждый раз проходил вскользь.

Он выслушал это молча, глядя на ровный ряд тел, укрытых грубой холстиной, что растянулся вдоль края лагеря, — там лежали и погибшие в схватке самураи, и несколько крестьян, попытавшихся дать отпор с одними лишь инструментами в руках, и Тэцуро, и, чуть в стороне, отдельно от прочих, — Юки. Кто-то из женщин, приехавших вместе со свитой Сигэнори, уже успел обмыть и переодеть её тело в чистое, бережно расправленное кимоно, сложить руки на груди и убрать растрепавшиеся волосы под ту самую длинную деревянную шпильку, которой она в последнее своё утро закалывала их на бегу. Лицо её, несмотря на страшную рану, было прикрыто полупрозрачным куском ткани так, чтобы видны были лишь спокойные, будто спящие черты.