Язык казался распухшим и чужим, нёбо — наждачной бумагой. Внутри глиняного кувшинчика была обычная, пресная вода. Он медленно взял его и поднёс к губам. Она была тёплой, чуть горьковатой, но это была вода — чистая, живая вода, и Дмитрий пил её жадно, не чувствуя вкуса, просто глотая спасительную влагу, пока кувшин не опустел, а потом поставил его обратно на поднос, чувствуя, как вода разливается по телу, как уходит та жуткая сухость, что мучила его в океане. И только после этого он посмотрел на еду. Рядом лежали бамбуковые палочки и больше никаких столовых приборов. Палочками он ест не умел, поэтому пришлось просто зачерпывать рис пальцами и отправлять в рот. Он был тёплым, мягким, почти сладким на вкус. Рыба была варёной, пресной, с едва заметным привкусом морской соли, и он съел её целиком, облизнув пальцы, как ребёнок. После, посмотрел на раздвижные двери. Сёдзи были прикрыты — он мог только догадываться, что за ними находится. Но свет, проходивший через бумагу, был утренним, неярким, и где-то за стеной слышались звуки: тихие голоса, какие-то ритмичные удары, похожие на то, как рубят дрова, и резкий, гортанный крик птицы, которой он никогда не слышал раньше. Дмитрий попытался встать. Ноги дрожали, подкашивались, поэтому пришлось сесть. Сильно внезапно захотелось в туалет по малой нужде, но чтобы облегчить мочевой пузырь, нужно было выйти наружу, а он совершенно голый, в незнакомой комнате, в незнакомом месте, и ничего не понимал. Где он? Кто его спас? И куда он попал? В этот момент одна из бумажных дверей с лёгким шелестом отодвинулась в сторону. Дмитрий вздрогнул и повернулся. На пороге сидела на коленях женщина. Она была невысокой, с тонкой, почти хрупкой фигурой. На ней было одето простое хлопковое кимоно в мелкий голубой цветочек с белыми и розовыми прожилками — выцветшее, но чистое, подпоясанное широким поясом, который обхватывал её талию. Женщина была уже не молодой, на вид лет пятидесяти с хвостиком, с лицом, покрыто тонкими морщинами, как паутинка, особенно вокруг глаз и губ. Её чёрные волосы, уже с заметной сединой, были собраны в аккуратный пучок на затылке, заколотые деревянной шпилькой и лишь несколько непослушных прядей выбивались и обрамляли её лицо. Глаза у неё были тёмными, почти чёрными, с каким-то особенным, глубоким блеском, и они смотрели на Дмитрия с любопытством и одновременно с сочувствием. Она держала в руках какую-то одежду. Низко поклонившись, она встала, подошла к нему чуть ближе, присела снова на колени и аккуратно положила