— Я не понимаю. Простите. Я не понимаю вас.

Женщина чуть наклонила голову набок, всматриваясь в его лицо, и вдруг улыбнулась. Улыбка была тёплой, даже немного смущённой. Она указала пальцем на одежду, потом на него, потом показала жестом, чтобы он оделся. Дмитрий понял, кивнул. Женщина снова поклонилась — быстро, почти незаметно, и поднявшись на ноги отступила за дверь, оставив её чуть приоткрытой. Он развернул вещи, там было простое, тёмно-синее, почти чёрное кимоно из грубой хлопковой ткани, такие же хлопковые штаны — широкие, мешковатые, которые завязывались на поясе, и что-то похожее на деревянные сандалии. Всё это было старым, поношенным, но чистым, аккуратно постиранным, и пахло тем же травяным ароматом, что и всё вокруг. Интересно, а что стало с его вещами в каких он был в море?— Подумал Дмитрий одеваясь. Руки его дрожали, пальцы не слушались. Штаны завязывались на поясе — на удивление удобно, мягко. Сандалии оказались простыми: деревянная подошва с двумя ремешками, и он с трудом натянул их на ноги, чувствуя себя нелепо, как человек, который надел чужую одежду на карнавал. Но это было лучше, чем быть голым. Он отодвинул сёдзи и вышел наружу. Свет ударил в глаза, тёплый, золотистый, и он зажмурился на несколько секунд, привыкая. Когда открыл их снова, то увидел двор. Небольшой, ухоженный, засыпанный мелким белым гравием, на котором были аккуратно проложены тропинки из плоских камней. Вдоль стен — низкие деревянные постройки с такими же бумажными окнами, похожие на ту, в которой он очнулся. В углу двора стоял небольшой каменный фонарь, покрытый мхом, и небольшая роща — несколько деревьев с тонкими, изогнутыми стволами и яркими, почти розовыми цветами. Цветы пахли сладко, нежно, и этот запах был настолько неожиданным после запаха океана, что у него закружилась голова. Это цвела сакура. Цветущая сакура. Он видел это дерево только на картинках, в фильмах, но никогда не представлял, что цвет его лепестков может быть настолько живым, настолько ярким. Двор был обнесён высоким деревянным забором из досок, по центру которых были резные ворота. Они были искусно украшены резьбой — сложным орнаментом из листьев и цветов, выполненные с невероятной аккуратностью и любовью. Дмитрий, как мастер по дереву, не мог не заметить эту резьбу. Он подошёл ближе, провёл пальцами по линиям, чувствуя каждую выемку, каждый изгиб. Резьба была глубокой, чёткой, но не грубой — она была мягкой, плавной, словно вырезана не стамеской, а самой природой. «Кто это сделал? — подумал он. — Кто способен на такое?» Он обернулся, оглядывая двор. По двору ходили несколько человек. Двое мужчин, одетых в такие же простые одежды, как у него, с широкими чёрными головными уборами, похожими на перевёрнутые чаши, тащили к дому мешок с чем-то тяжёлым, переговариваясь между собой низкими, отрывистыми голосами. Женщина в голубом кимоно — та самая, что принесла ему одежду, — сидела на пороге соседнего дома с лёгкой улыбкой глядя на него. Другие люди, проходящие мимо, тоже кивали ему, кланялись — коротко, почти небрежно, но с уважением. Дети — двое мальчишек лет по восемь-десять, с выбритыми передними частями голов и чёрными волосами, собранными на затылке в пучок, — стояли у забора и смотрели на него с нескрываемым любопытством, перешёптываясь и показывая на него пальцами. Когда он обернулся к ним, они засмущались, покраснели и убежали, смеясь. Дмитрий стоял посреди этого незнакомого двора и чувствовал себя чужим. Не просто чужим — каким-то нелепым, неправильным, словно он попал не туда, словно весь этот мир был декорацией, построенной специально для него. Он подошёл к женщине, которая шила. Она снова подняла глаза, и он попытался заговорить: