Феррейра, понимая это, держался рядом и при необходимости вмешивался, представляя Дмитрия как «искусного мастера из далёкой Московии, находящегося под личным покровительством Сакакибары Сигэнорри». При этих словах лица самураев становились чуть менее настороженными, но интерес не исчезал.

На второй день, когда Дмитрий уже начал привыкать к ритму замковой жизни, к нему пришёл сам Сигэнорри и, пригласив его пройтись по внутреннему саду, сказал:

— Завтра утром я буду докладывать Верховному правителю о состоянии обороны провинции. Он уже наслышан о том, что ты построил на нашей границе. Многие даймё, которые были здесь, слышали от меня о твоих укреплениях. Похоже, интерес к тебе в столице растёт, и Верховный правитель хочет видеть тебя лично.

Дмитрий почувствовал, как в груди шевельнулось что-то похожее на страх — не тот животный страх, что он испытывал во время нападения, а более холодный, рассудочный, связанный с пониманием того, что от этой встречи может зависеть его дальнейшая судьба.

— Чего он хочет от меня, Сигэнорри-сама? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Того же, что хотел я, когда впервые увидел тебя, — ответил даймё с лёгкой усмешкой. — Он хочет понять, насколько ты полезен. В его глазах ты — не просто чужак, а возможный инструмент, который можно использовать для укрепления власти. Или, наоборот, опасность, которую следует устранить. Поэтому будь осторожен в словах, но не показывай слабости. Он ценит силу, даже если она скрыта под личиной смирения.

Следующим утром, когда небо над Эдо только начинало светлеть, Дмитрий, облачённый в своё лучшее тёмно-синее кимоно с гербом Сакакибара, отправился вслед за Сигэнорри и Феррейрой в главный зал для аудиенций. Тот находился в самом сердце замка — огромное помещение с высоким потолком, подпираемым резными деревянными колоннами, с полом, устланным безупречными татами. Вдоль стен, на возвышениях, сидели самураи высшего ранга, а в центре, на широком помосте, восседал сам Верховный правитель.

Дмитрий, не смея поднять глаз, опустился на колени у входа и, следуя наставлениям Феррейры, коснулся лбом циновки. В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь лёгким шелестом одежд и далёким пением птиц за открытыми сёдзи.

Верховный правитель — в тот момент им был сам сёгун Токугава Иэясу, уже немолодой, но ещё полный сил человек с проницательными, чуть прищуренными глазами и лицом, на котором застыло выражение величавого спокойствия. Он не торопился начинать разговор, рассматривая Дмитрия с той же пристальностью, с какой рассматривают редкую вещь, прежде чем решить, стоит ли платить за неё предлагаемую цену. Наконец он заговорил, и его голос, низкий и повелительный, разнёсся по всему залу: