К концу зимы Дмитрий уже мог на равных выдержать учебный бой с иными менее опытными самураями гарнизона — не благодаря выучке, которой ему всё ещё недоставало, а именно благодаря этому необычному, рождённому в столярной мастерской чувству равновесия и направления силы, которое всё больше начинало восприниматься окружающими не как курьёз, а как достойное уважения, пусть и непривычное, воинское дарование.

Возвышение статуса принесло с собой и перемены иного рода — куда менее очевидные для окружающих, но куда более тяжело дававшиеся самому Дмитрию. Прежний построенный им для себя дом, где он прожил не один месяц, остался в прошлом: теперь ему полагалось жилище в замковом квартале, среди домов прочих приближённых к даймё, — небольшое, но добротное строение с собственным двориком, отдельной мастерской и даже слугой, приставленным для ведения хозяйства. Крестьяне, прежде видевшие в нём соседа, пусть и странного, чужеземного, но всё же равного себе по положению человека, теперь при встрече склонялись перед ним в поклоне — не низком, не подобострастном, но вполне определённом, каким полагалось приветствовать человека, приближённого ко двору. Дмитрий, вспоминая это, неизменно чувствовал внутри что-то похожее на укол неловкости, почти вины: слишком свежа была память о его собственном мире — мире двадцать первого века, где подобные знаки почтения по признаку сословия давно стали пережитком, а порой и предметом откровенной насмешки.

Однажды, встретив на дороге старого крестьянина Гэнзо — он увидел, как старик, узнав его в новом платье с мечом на поясе, торопливо и неловко склонился в поклоне, явно смущённый не меньше самого Дмитрия этой внезапной переменой их отношений. Дмитрий тогда невольно шагнул навстречу, желая то ли остановить этот поклон, то ли как-то смягчить неловкость момента, — но вовремя удержался, вспомнив наставления отца Феррейры о том, что излишняя фамильярность со стороны знатного человека способна не облегчить, а напротив, поставить простолюдина в ещё более неловкое и даже опасное положение. Он лишь коротко, по возможности сердечно, кивнул старику в ответ и произнёс несколько тёплых слов о здоровье его семьи — жест, оставивший в нём самом горькое послевкусие компромисса между тем, кем он был прежде, и тем, кем становился теперь.

По вечерам, оставшись один в новом, непривычно просторном жилище, Дмитрий нередко возвращался мыслями к этому противоречию — к тому, как странно и неотвратимо меняется человек, оказавшийся вырванным из одной эпохи и брошенным в другую, где сама ткань общественных отношений сплетена по совершенно иным законам. Он понимал, что не в силах ни отменить, ни в одиночку исправить порядок вещей, который окружал его теперь со всех сторон, — но твёрдо решил для себя одно: каким бы высоким ни становилось его положение при дворе Сигэнори, он не позволит себе забыть, откуда пришёл, и не превратится в того надменного, слепого к чужой нужде человека, каких он достаточно насмотрелся среди иной здешней знати. С этой мыслью, укрепившейся в нём после осенней стычки на горной дороге не меньше, чем воинское мастерство в его руках, Дмитрий и встречал наступающую весну — весну, которой предстояло стать для него временем ещё более глубоких перемен, чем все, что случились прежде.