Священник поглядел на проходящего мимо самурая с двумя мечами за поясом.

— Для этих воинов это высший идеал. Не дожидаться дряхлости, болезни и позора, а встретить свой час — будь то в бою или от руки судьбы — с чистым сердцем, так же легко и безропотно, как этот лепесток срывается с ветки. Они не считают жизнь и смерть врагами. Для них это единый вдох и выдох. Без знания о том, что через неделю этот цвет опадёт, никто не стоял бы здесь с замиранием сердца. Именно смерть делает жизнь драгоценной. Не страх перед ней, а понимание её неизбежности.

Он погладил шершавую кору ствола.

— Мы с вами ищем вечность на небесах, а они пытаются разглядеть её в мгновении, пока лепесток летит от ветки до земли. Постарайтесь запомнить этот урок. Хоть у вас, хоть у нас в Европе, люди часто забывают просто жить, потому что слишком сильно боятся умереть…

Дмитрий тогда не нашёлся, что ему ответить, чувствуя, как глубоко в него проникает новая философия жизни и смерти о какой он раньше даже не задумывался в прежней жизни. В это время крестьяне в долине уже вышли на поля, готовя землю под рассаду риса, а из кузницы и плотницких мастерских замка вновь доносился неумолчный стук молотов и визг пил — с приходом тепла хозяйственная жизнь клана оживала после зимней спячки с удвоенной силой, и Дмитрий, теперь уже не простой пришлый плотник, а человек, облечённый пусть невысоким, но вполне определённым положением при дворе Сигэнори, оказался в самой гуще этой весенней суеты. Тренировки с Мацудайра Гэнъэмоном не прекращались всю зиму и с приходом тёплых дней стали ещё более настойчивыми — сэнсэй, будто чувствуя, что времени у них может оказаться меньше, чем хотелось бы, гонял его с удвоенным усердием. К исходу зимы, как уже отмечалось, Дмитрий мог держаться на равных с менее опытными самураями гарнизона, но теперь Мацудайра требовал большего — не просто устойчивости в бою, а той отточенности движения, которая отличает подлинного мастера от способного новичка. Целыми днями, когда не было других обязанностей, Дмитрий по многу раз повторял одни и те же связки ударов, доводя их до автоматизма, покуда рука уже сама, без участия рассудка, находила верный угол замаха и нужное усилие в кисти. Ладони его, прежде знавшие лишь рубанок, стамеску да тяжесть плотницкого молотка, теперь покрылись новыми, непривычными мозолями — от рукояти меча, от бамбукового синая, — и он, разглядывая их вечерами при свете масляной лампы, не без внутренней гордости отмечал, как тело его постепенно превращается в тело воина, не переставая при этом быть телом мастерового человека. Короткий меч, полученный им из рук самого Сигэнори в тот памятный день, когда даймё пожаловал ему право ношения оружия, Дмитрий носил теперь с чувством, которое сам он затруднялся бы выразить одним словом. Здесь смешивались и гордость — оттого, что варвар, пришелец без роду и племени, удостоился чести, недоступной большинству рождённых в этой стране простолюдинов, — и странная, почти суеверная почтительность, с какой он относился к самому предмету, будто это была не просто хорошо откованная сталь, а нечто одушевлённое, несущее на себе отпечаток всей многовековой воинской традиции, в которую его так неожиданно и без спроса вписала судьба. Он помнил, как первые недели после церемонии то и дело ловил себя на желании коснуться рукояти рукой — не из готовности выхватить клинок, а просто чтобы убедиться, что меч на месте, что этот кусок стали за поясом ему не приснился, — и лишь спустя месяцы это ощущение изумления перед собственным новым статусом притупилось, уступив место более спокойному, обжитому чувству, какое бывает у человека, давно привыкшего к обручальному кольцу на пальце. Но полностью оно так и не исчезло: всякий раз, поутру, затыкая меч за оби на поясе, привычным, но всё ещё не до конца автоматическим движением, Дмитрий чувствовал лёгкий укол ответственности — не столько за собственную жизнь, сколько за то доверие, какое оказал ему даймё, поставив чужеземца вровень, пусть и не полностью, с прирождёнными воинами этой земли. Именно эта ответственность, а вовсе не тщеславие, и подтолкнула его в один из тёплых апрельских вечеров обратиться к Мацудайра-сэнсэю с просьбой, которую он давно обдумывал, но не решался высказать.