Застав старого мастера в одиночестве в тренировочном дворике, когда тот, отпустив прочих учеников, неспешно протирал промасленной тряпицей клинок собственного меча, Дмитрий, склонив голову в положенном поклоне, заговорил — сбивчиво поначалу, но после таки сумев изложить свою мысль.

— Сэнсэй, — сказал он,— я благодарен вам за науку, какую вы мне даёте. Но чем дальше, тем яснее я понимаю: один меч в настоящем бою — вещь ненадёжная. Если клинок сломается, если противников будет несколько, если придётся драться в тесноте или, напротив, на расстоянии — что тогда? Я хотел бы просить вас научить меня и другому оружию, каким владеют здешние воины. Не для того, чтобы стать мастером во всём сразу, — этого я не прошу, — но чтобы у меня в руках, случись нужда, была хоть какая-то основа, а не полная растерянность.

Мацудайра Гэнъэмон выслушал его, не прерывая, и долго молчал, продолжая неторопливо водить тряпицей по лезвию, будто вопрос требовал не немедленного ответа, а обдумывания, достойного самого клинка. Наконец он отложил меч в сторону и произнёс — коротко, как и подобало человеку его нрава:

— Разумная мысль. Немногие из моих учеников додумываются до неё сами, полагаясь на то, что меч решит всё. Катана— оружие чести и последнего рубежа, но битва редко складывается так, чтобы решить её одним клинком.

С этого дня к обычным занятиям кэндзюцу прибавились новые уроки, и Дмитрий с прежним усердием, помноженным теперь на любопытство мастерового, привыкшего разбираться в устройстве любого инструмента, принялся осваивать иные виды оружия, каким владели самураи и рядовые воины клана. Первым по настоянию сэнсэя стало копьё-яри — оружие, которое, как объяснил старый мастер, решает исход большинства настоящих сражений куда чаще, чем меч: длинное древко, увенчанное узким, гранёным наконечником, позволяло держать противника на расстоянии, работать в строю плечом к плечу с товарищами и одинаково годилось, что знатному самураю, что простому пехотинцу-асигару. Дмитрий, привычный к работе с длинными рукоятями топоров и черенками разного плотницкого инструмента, довольно быстро освоил основы обращения с яри, хотя Мацудайра неизменно отмечал, что чувство дистанции у него пока хромает — привычка к близкой, почти интимной работе с деревом плохо готовила его к оружию, чьё главное достоинство состоит именно в длине. Следом сэнсэй взялся обучать его бо-дзюцу — искусству боя длинным деревянным шестом, и здесь-то плотницкое прошлое Дмитрия проявило себя в полную силу. Шест — простая, казалось бы, палка около двух метров длиной — в опытных руках превращался в оружие, способное отразить удар меча, сбить противника с ног, ткнуть в уязвимое место с точностью, мало уступающей клинку, а для человека, всю жизнь имевшего дело с деревянными черенками, шест оказался почти родным предметом. Мацудайра, наблюдая, как Дмитрий буквально за пару недель осваивает связки, на которые иным ученикам требовались месяцы, впервые за всё время знакомства позволил себе нечто похожее на одобрительную улыбку и заметил, что, доведись Дмитрию родиться в этой стране, из него вышел бы, пожалуй, мастер школы бо не хуже иных прославленных.