Ответ пришёл быстрее, чем он ожидал. Топот копыт, нараставший из-за дальнего холма, внезапно обернулся протяжным, леденящим кровь боевым кличем, и из леса, что укрывал засаду Мацуды, вырвалась конная лава — не менее полутора сотен всадников, летевших вниз по пологому склону прямо во фланг растянувшейся у переправы колонне Такаги. Дмитрий видел, как передние ряды вражеского войска, и без того смятые огнём стрелков Хатано, при виде несущейся на них конницы окончательно потеряли всякое подобие строя: кто-то бросился бежать обратно к воде, натыкаясь на своих же, ещё не успевших выйти на берег, кто-то, напротив, спешно разворачивал копья навстречу всадникам, но частокол этих копий, наспех сомкнутый в тесноте и панике, оказался слишком редким и слишком нервным, чтобы остановить разогнавшуюся лаву.

Мацуда врубился в эту толпу первым — Дмитрий разглядел его личный сасимоно, алый, с белым кругом посередине, мелькающий в самой гуще схватки, — и следом за военачальником в пролом хлынули остальные всадники, рубя направо и налево, топча упавших, не давая противнику ни мгновения, чтобы опомниться и сомкнуть ряды заново. Крики боли смешались теперь с ржанием лошадей и лязгом стали, и весь этот шум, отражённый от обоих склонов долины, слился в тот особый, безобразный гул сражения, который, как показалось Дмитрию, был совершенно не похож ни на один рассказ о войне, слышанный им прежде, — ни на песни бывалых воинов, ни на хроники, ни на страшные, но всё же далёкие истории из детства. Это было грязно, оглушительно и совершенно, абсолютно не героично, что бы там ни говорили после в донесениях и хрониках.

Хатано, воспользовавшись замешательством противника, дал стрелкам команду на второй залп — на этот раз не по колонне в воде, что успела уже частично рассеяться, а по тем немногим отрядам Такаги, что ещё пытались удержать порядок на дальнем берегу и прикрыть отступление своих. Новый грохот выстрелов покатился по долине, и Дмитрий увидел, как один за другим повалились наземь несколько вражеских знаменосцев, а вслед за ними дрогнули и побежали те, кто ещё мгновение назад пытался сохранить строй.

— Они отступают! — крикнул кто-то из стрелков, не сдержав радостного, почти мальчишеского восторга, но Хатано тут же осадил его резким окриком:

— Рано радоваться! Перезаряжать, живо! Такаги Ёсинага не из тех, кто сдаёт переправу после одной неудачной попытки.

И старый самурай оказался прав: не прошло и десяти минут, как из леса на дальнем берегу показались свежие силы противника — те самые триста стрелков с тэппо, о которых накануне говорил на совете Сигэнори, — и, выстроившись в две шеренги у самой кромки воды, открыли по склону холма плотный, куда более организованный огонь, чем прежде. Пули защёлкали по стволам деревьев вокруг Дмитрия с новой, пугающей частотой, и один из асигару, находившийся всего в нескольких шагах от него, вдруг охнул и повалился навзничь, схватившись за плечо, из-под пальцев его тут же хлынула тёмная кровь.