Хатано ждал — ждал с той же каменной невозмутимостью, с какой стоял утром на краю лагеря, — пока голова вражеской колонны не достигла середины брода, а хвост её ещё оставался на дальнем берегу, зажатый в собственной тесноте и лишённый возможности ни развернуться, ни отступить в порядке.

— Огонь! — скомандовал он наконец, и слово это, произнесённое негромко, но отчётливо, потонуло в грохоте тридцати выстрелов, слившихся почти в один сплошной раскат, разорвавший предрассветную тишину долины.

Дмитрий видел, как густой белый дым мгновенно заволок кустарник вокруг стрелков, как передние ряды колонны Такаги дрогнули и стали валиться в воду один за другим, а с дальнего берега донёсся многоголосый крик — не то боли, не то ярости, не то запоздалого понимания того, что переправа, казавшаяся безопасной, обернулась смертельной ловушкой. Вода у брода на глазах темнела, а те воины Такаги, что ещё оставались на ногах, заметались в тесноте, не зная, продолжать ли движение вперёд, под новый залп, или отступать назад, в давку собственных задних рядов.

Стрелки Хатано, не мешкая, принялись за перезарядку — Дмитрий видел, как быстро и слаженно, почти не глядя на собственные руки, они отмеряли порох, забивали пыжи и пули, — но не успели закончить, как со стороны брода донёсся новый шум: несколько десятков вражеских стрелков, выведенных, очевидно, вперёд именно на такой случай, открыли ответный огонь по склону холма, и пули с глухим стуком принялись впиваться в стволы деревьев и взрывать землю совсем близко от того места, где укрывался Дмитрий.

— Пригнитесь, Дзимитори-сан! — крикнул Кэнсиро, дёргая его за рукав, и Дмитрий, вжавшись в землю рядом с юным самураем, впервые в жизни ощутил на собственной шкуре то особое, животное чувство, которое ни один рассказ бывалого воина не способен передать в полной мере, — чувство того, что в эту самую секунду где-то совсем рядом просвистела смерть, предназначавшаяся, быть может, вовсе не тебе, но вполне способная сделать выбор в последний момент.

Далеко внизу, в долине, битва у брода продолжала разгораться: часть войска Такаги, невзирая на потери, всё же продолжала переправу, стремясь как можно скорее выйти на берег и развернуться в боевой порядок, а из-за холма выше по течению — как раз оттуда, куда накануне Сигэнори отправил конный отряд Мацуды, — Дмитрий уже различал далёкий, нарастающий топот копыт, возвещавший, что засада в лесу тоже пришла в движение.

Что произойдёт дальше — прорвётся ли Такаги через смертоносный брод ценой тяжких потерь, или же зажатое между огнём стрелков Хатано и конницей Мацуды войско дрогнет и обратится вспять, — оставалось неведомо в эти первые, оглушительные минуты сражения, и Дмитрий, укрывшись за стволом сосны рядом с Кэнсиро, чувствовал лишь одно: что война, начавшаяся три дня назад в виде далёкой, почти абстрактной вести, привезённой загнанным гонцом, теперь обрела вокруг него вполне осязаемую, грохочущую и пропахшую порохом плоть.