Кэнсиро задумался над этими словами, и некоторое время они ехали молча, слушая мерный скрип сёдел и глухой топот сотен ног по утоптанной дороге.

К вечеру войско достигло невысокой гряды холмов, за которой, как объяснил Сигэнорри, лежала уже спорная приграничная долина, а за ней — брод через реку Огаву. Здесь был разбит лагерь: костры, разожжённые с той расчётливой осторожностью, что не выдаёт врагу истинной численности войска, палатки военачальников, поставленные вокруг штандарта даймё, и цепь дозорных, высланных вперёд, чтобы предупредить о приближении противника загодя.

Дмитрий, сидя у одного из костров рядом с Хатано и несколькими стрелками, которых старому самураю предстояло вести на возвышенность у брода, слушал, как где-то в темноте, за грядой холмов, доносится едва уловимый, далёкий гул — не то ветра в кронах деревьев, не то отголосок движения куда большего, чужого войска, готовящегося на рассвете вступить в реку, которая назавтра, быть может, обагрится кровью с обоих её берегов.

— Разведчики видели их костры, — сказал Хатано глухо, глядя в огонь. — Такаги встал лагерем в трёх ри отсюда, на своём берегу. Завтра с рассветом он двинется к броду.

Дмитрий кивнул, чувствуя, как холодная тяжесть предстоящего сражения медленно опускается ему на плечи — та самая тяжесть, что охватывала его прежде разве что в самые тревожные ночи после прибытия на эту землю, когда он ещё не знал, выживет ли вообще среди чужих людей и чужих богов. Теперь, глядя на россыпь дальних вражеских костров, отражавшихся тусклым заревом в низких облаках, он думал не столько о собственной судьбе, сколько о том, что где-то далеко позади, в усадьбе Сигэнорри, О-Тиё, должно быть, сейчас тоже не спит, глядя в тот же тёмный небосвод и гадая, увидит ли она его снова.

Он потрогал висевший на груди офуда, прижал ладонь к груди поверх рубахи, и, завернувшись плотнее в плащ, приготовился ждать рассвета — того рассвета, что должен был принести с собою первую в его жизни настоящую битву на чужой, но всё более родной земле. Сон не шёл к нему, и потому Дмитрий поднялся ещё затемно, когда небо на востоке только-только начинало сереть, а костры лагеря давно прогорели до тлеющих углей. Он застал Хатано уже на ногах — старый самурай стоял у края лагеря, глядя в сторону невидимой пока реки, и в его неподвижной фигуре было что-то от каменного изваяния, какие Дмитрий видел у придорожных святилищ.

— Не спится, Дзимитори-сан? — спросил Хатано, не оборачиваясь.

— Не спится, — признался Дмитрий, останавливаясь рядом. — А вам?