Военачальники склонили головы в знак согласия, и совет, обсудив ещё несколько частностей — расположение запасных отрядов, сигналы для перегруппировки, порядок отхода в случае неудачи, — разошёлся, чтобы каждый мог занять место, назначенное ему в предстоящем сражении.

Выступление войска началось ближе к полудню, когда солнце уже разогнало утренний туман и щедро освещало колонны воинов, растянувшиеся по дороге, ведущей на юг, к границе владений. Зрелище это, признаться, поразило Дмитрия сильнее, чем он ожидал. Здесь, среди чужих гор и чужих богов, марш японского войска обрёл собственную, непривычную для него торжественность. Впереди колонны несли большие шёлковые знамёна — норимоно — с гербом клана Сакакибара, туго натянутые на бамбуковые рамы так, что герб был виден издалека, даже когда ветер стихал. За знамёнами следовали конные самураи в полном доспехе, чьи шлемы, украшенные то оленьими рогами, то полумесяцем, то стилизованными языками пламени, придавали каждому всаднику вид полусказочного существа, вышедшего из старинного сказания. Далее шли пешие копейщики, чьи длинные, в два человеческих роста, копья-яри покачивались в такт шагу, будто колосья на ветру, а замыкали шествие стрелки с тэппо — их фитили, ещё не зажжённые, свисали свёрнутыми кольцами у пояса, дожидаясь своего часа.

В дорогу войска провожали жители окрестных деревень — старики, женщины, дети, — стоявшие вдоль обочин с молчаливой, тяжёлой тревогой на лицах. Кто-то из женщин украдкой утирал слёзы, кто-то шептал молитвы, а несколько стариков, завидев проходящих мимо асигару из своей деревни, выкрикивали напутствия, стараясь придать голосу бодрости, хотя в глазах у них читалось совсем иное.

Дмитрий ехал в середине колонны, среди штабных всадников Сигэнори, верхом на невысокой, но крепкой горной лошади, к которой он за минувший год успел уже привыкнуть куда лучше, чем к иным местным обычаям. По правую руку от него ехал молодой самурай по имени Кэнсиро, определённый Сигэнорри в проводники и, как подозревал Дмитрий, ещё и в скрытые наблюдатели за поведением чужеземца в бою, — юноша не старше двадцати лет, с открытым, ещё не тронутым войной лицом, то и дело поглядывавший на Дмитрия с плохо скрываемым любопытством.

— Дзимитори-сан, — не выдержал наконец Кэнсиро, когда колонна миновала последнюю деревню перед границей и углубилась в редкий сосновый лес, — правда ли, что на вашей родине воины сражаются иначе, чем здесь?

— Иначе, — согласился Дмитрий, — и в то же время не так уж иначе, как хотелось бы думать. Люди повсюду убивают друг друга по одним и тем же причинам — из-за земли, из-за чести, из-за страха потерять то немногое, что у них есть. Меняется лишь оружие, которым это делают.