девочки рано уснули, если не давил завтрашний отчёт. Это была близость без близости — привычные движения, знакомые до автоматизма, как набившие оскомину фразы в старых сериалах. Тела помнили друг друга, но память эта была уже не страстной, а механической, как мышечная память столяра, который тысячи раз повторил одно и то же движение и перестал в него вкладывать душу. Огонь, тот самый огонь, от которого в первые годы их совместной жизни вспыхивали простыни, от которого они не спали до рассвета, смеясь и задыхаясь, — этот огонь угас не вдруг, не в одну ночь, а медленно, как костёр, который перестали подкармливать дровами. Сначала он стал тлеть, а теперь время от времени дымить, грозя однажды погаснуть совсем. Если с друзьями удавалось выбраться на природу — на берег речки, где ставили мангал и жгли магазинный уголь, жарили шашлыки — разговоры тоже не отличались разнообразием. Политика: кто кого обманул, кто куда влез, почему всё плохо и будет ещё хуже. Футбол: кто купил, кто продал, почему тренер — идиот, а судья продажный. Цены: что подорожало, что подешевело, где дешевле взять в рассрочку. Кто что купил: Коля — новый телевизор, Фёдоров — зимнюю резину, Валера — участок за городом, «на старость». Следующая тема была, какие у кого планы на будущее — и вот тут разговоры всегда становились короткими, потому что планы у всех были одинаковые: дожить до пенсии, отдать кредиты, пристроить детей. Дмитрий слушал, кивал, подбрасывал угли в мангал, переворачивал шампуры. Шашлык пах дымом и маринадом, пиво было холодным, небо — серым, и всё это складывалось в картину, которую он видел столько раз, что мог бы нарисовать её с закрытыми глазами — и нарисовал бы точно, без единой ошибки, и в этом была бы главная беда: в безошибочности, в точности, в абсолютной предсказуемости. Он чувствовал, как внутри растёт пустота. Не тоска — тоска по крайней мере была горяча, она жжёт, она требует, она заставляет метаться, искать, ошибаться. Нет, это была именно пустота — холодная, просторная, как заброшенный цех, из которого вынесли всё оборудование и оставили только голые стены и эхо собственных шагов. Жизнь словно проходила мимо него, как поезд, который замедляет ход на станции, но не останавливается, и ты стоишь на перроне, видишь лица за окнами, видишь свет в вагонах, но двери не открываются, и поезд уходит, а ты остаёшься стоять с чемоданом, который давно не собирал. Раздражение копилось постепенно, как пыль в углах, которую не замечаешь, пока не проведёшь пальцем. Сначала мелкими