Он вспоминал, как в двадцать лет мечтал объездить мир. Не туристом — нет, не с путёвкой и не с чемоданом на колёсиках. А мастером по дереву: приехать в какую-нибудь маленькую итальянскую деревню и учиться у старого краснодеревщика вырезать ножки для стульев в стиле Людовика XV. Или поехать в Китай и понять, как соединяют дерево без единого гвоздя, где храмы стоят тысячу лет, потому что каждый стык в них — это отдельное произведение искусства. Либо открыть свою маленькую мастерскую — не цех, не производство, а именно мастерскую, с одним верстаком у окна, чтобы свет падал слева, и с вывеской, которую он вырежет сам, из дуба, золотыми буквами: «Дмитрий Волков. Авторская мебель». В те годы он рисовал эскизы ночами: комод с инкрустацией из ореха и берёзы, книжный шкаф, у которого полки расходились, как ветви дерева, стол, у которого ножки были не просто ножками, а корнями, уходящими в пол. Он показывал эти рисунки Елене — тогда ещё не жене, а девушке с короткой стрижкой и заразительным смехом — и она говорила: «Обязательно реализуем. Вот встанем на ноги — и обязательно». Они встали на ноги. И забыли. Не потому что не хотели,— просто жизнь, как тяжёлое одеяло, навалилось сверху и придавило мечты к матрасу, и они затихли, перестав шевелиться, а со временем постепенно перестали даже ему сниться. А теперь дни сливались в одно длинное, тягучее предложение без знаков препинания: работа — шабашки — ужин — диван — сон — работа — шабашки — ужин — диван — сон. Иногда, стоя у верстака и проводя рукой по гладко отшлифованной поверхности дубовой доски, он останавливался и думал: «Вот так и вся моя жизнь — ровная, крепкая, без сучков и задоринки». Как эта доска. Шлифованная, лакированная, годная для использования. Но — неживая. Потому что жизнь — она в сучках, в трещинах, в тех неровностях, которые делают каждое дерево единственным. А у него неровностей не осталось: он сам себя отшлифовал, слой за слоем, год за годом, пока не стал гладким и пригодным. Особенно остро это накатывало по вечерам, в тот короткий и мучительный промежуток между моментом, когда выключается свет, и моментом, когда приходит сон. Дмитрий лежал в постели, смотрел в потолок — на трещину, которая шла от люстры к углу и которую он обещал заделать уже третий год, — и слушал ровное дыхание Елены. Она засыпала быстро, как человек, у которого совесть чиста и завтрашний день расписан по часам. Её дыхание было тихим, ритмичным, убаюкивающим — и именно от этого убаюкивания ему хотелось кричать. «Вот и всё?» — думал