он, ворочаясь, стараясь не скрипеть пружинами старого матраса. «До пенсии так и будем? Квартира в спальном районе, работа, на которой я делаю чужие кухни для чужих квартир, два раза в год — Турция или Египет, где всё одно и то же: „all inclusive“, аниматоры в блёстках, хлорированный бассейн, шезлонги, стоящие в ряд, как солдаты, и море — то самое море, которое должно бы быть огромным и диким, но которое огорожено буйками, как вольер?» Он думал о том, что половина жизни, скорее всего, уже прожита. Что если бы жизнь была той самой дубовой доской, то он был бы на середине — как раз там, где распиливают пополам. И что будет после распила? Вторая половина — такая же ровная, такая же гладкая, такая же пригодная? Раздражение копилось постепенно, как пыль на полке, которую забываешь протирать. Сначала — мелкими, почти незаметными уколами: усталость от однообразия, от того, что каждый понедельник начинается одинаково, и каждый четверг неотличим от вторника. Чувство, что талант — тот самый, который когда-то заставлял его рисовать эскизы по ночам, — уходит в серийные кухни и типовые полки, в заказы для людей, которым всё равно, кто это сделал, лишь бы «было ровно и недорого». Потом глубже — тоска. Не по чему-то конкретному, а по чему-то яркому, новому, настоящему — по тому чувству, когда ты делаешь что-то впервые и не знаешь, получится ли, и от этой неизвестности сердце колотится так, что кажется, оно пробьёт рёбра. По тому чувству, когда ты жив — по-настоящему жив, а не функционируешь. Елена тоже это чувствовала. Не умом — она была слишком практична, чтобы формулировать это словами, — но телом, инстинктом, тем безошибочным женским чутьём, которое улавливает перемены в мужчине раньше, чем он сам их осознаёт. Она видела, как он смотрит в окно по вечерам — не на что-то конкретное, а просто в темноту, как будто ищет там что-то, что потерял и не помнит, что именно. Она чувствовала это, но менять что-то в привычном образе жизни ей не хотелось — и не потому, что она не любила его, а потому, что привычка для неё была синонимом безопасности, а безопасность — синонимом счастья. Она боялась перемен так же, как он боялся их отсутствия, и этот страх стоял между ними невидимой, но прочной стеной, выстроенной из невысказанных слов, из недосказанных упрёков, из молчаний, которые длились слишком долго и говорили слишком много.

Однажды в середине марта, в выходной, Дмитрий сидел дома один. Елена ушла в магазин, девочки — на кружки. Дождь лил за окном, делать было особенно нечего. От скуки он открыл ноутбук, полистал новости, потом перешёл в раздел предложений турфирм. Рекламные предложения сыпались одно за другим: Турция, Египет, Крым, Сочи. Всё привычное, предсказуемое. И вдруг — яркий ролик: «Окинава. Жемчужина Японии на краю Тихого океана». Камера плыла над бирюзовой водой, белыми песчаными пляжами, традиционными домами с красными черепичными крышами, коралловыми рифами, где плавали яркие рыбы. Голос за кадром рассказывал о субтропическом климате, долгожителях, уникальной культуре рюкю, которая отличается даже от основной Японии. «Место, где встречаются небо и океан. Экзотика на границе с Японией». Дмитрий замер. Видео зацепило за живое. Не очередной «all inclusive» с пальмами, а что-то настоящее, далёкое, непохожее на всё, что он видел. Сердце неожиданно забилось сильнее. Он досмотрел ролик до конца, потом ещё раз. «Надо хоть раз в жизни выбраться куда-то по-настоящему далеко. Не в Крым, не в Турцию, не в Египет. А туда, где всё по-другому».— Мелькнула у него мысль, какая занозой засела глубоко в голове. Правда и цена путёвки кусалась, особенно если учесть, что они поедут вчетвером, но до отпуска можно будет подсобирать деньжат. Вечером, когда семья собралась, он впервые сказал об этом вслух, ещё неуверенно, как пробуя на вкус: