— Хм, — Сигэнори чуть прищурился, обдумывая эти слова. — А что насчёт побега? Или, быть может, попыток разведать что-то сверх положенного, разузнать о наших укреплениях, о числе воинов, о запасах в амбарах?

— Ничего подобного не замечено, мой господин, — твёрдо ответил Кадзуо. — Он не отходит дальше дозволенных пределов, не задаёт лишних вопросов о военных делах, не проявляет интереса ни к замку, ни к расположению застав. Вся его жизнь, судя по докладам, вращается вокруг стройки, вокруг деревни и вокруг тех немногих людей, с кем он успел свести некое подобие дружбы, — прежде всего вдовы Мидори, какая проявляет заботу о нём, с самого его появления, по просьбе старосты деревни и вокруг отца Феррейры. Могу добавить ещё одно: сегодня утром, перед тем как отправиться к вам, я получил весть из иезуитской миссии. Туда прибыл человек по имени Мануэл Карвалью, ближайший помощник Великого Визитатора ордена из Макао. Он привёз с собой письмо от самого дона Алессандро Валиньяно, в котором тот, насколько мне передали, прямо велит братьям ордена не чинить чужестранцу зла и не препятствовать его жизни в наших землях, покуда он ведёт себя смирно. Отец Морейра, тот, что открыто желал ему худшего с самого начала, теперь вынужден смолчать перед волей своего высшего начальника.

Сигэнори, услышав это, впервые за весь вечер позволил себе почти открытую усмешку — короткую, сдержанную, но явную.

— Значит, даже его собственные единоверцы не смогли добиться его гибели, — произнёс он с оттенком мрачного удовлетворения. — Что ж, это лишь укрепляет меня в мысли, что судьба благоволит этому человеку не просто так.

Он поднялся с подушки, подошёл к открытому проёму веранды и остановился там, глядя на тёмные, едва различимые в ночи очертания холмов, окружавших его владения, и на далёкие, редкие огни деревенских очагов, мерцавшие внизу, у подножия замковой горы. Кадзуо, не смея нарушить молчание господина, остался сидеть на месте, ожидая, когда тот сам заговорит снова.

— Знаешь, Кадзуо, — сказал наконец Сигэнори, не оборачиваясь, — я долго размышлял о том, что ты написал про этого чужеземца, в дороге, пока моё норимоно тряслось по горным тропам. Столяр, говорящий, что способен построить дом от основания до крыши без единого гвоздя, что понимает толк в укреплении земляных стен и постройке частоколов и башен вокруг замков, — не такая уж редкость сама по себе. Такие мастера есть и у нас. Но человек, явившийся из совершенно чужого мира, из земли, о которой здесь никто прежде и не слыхивал, с руками, что действительно творят чудеса, — это дар, который выпадает раз в жизни, и было бы недальновидно с моей стороны не воспользоваться им в полной мере.—Он повернулся, и в тусклом свете масляных ламп его лицо, обычно непроницаемое, выражало сейчас нечто похожее на азартный, почти лихорадочный расчёт человека, увидевшего перед собой неожиданную, но вполне реальную возможность.— Подумай сам, Кадзуо: если этот Дзимитори действительно так искусен, как о нём говорят, и если он вдобавок разбирается не только в мебели и домах, но и в укреплениях, — я мог бы поручить ему возведение застав на южном перевале, тех самых, что требует от меня сёгунат. Представь, если укрепления, построенные его руками, выдержат серьёзный штурм там, где укрепления соседей падут. Представь, что я смогу доложить в столицу: моя провинция не только выполнила требуемое число копий, но и укрепила заставы так, что ни один враг не пройдёт через них без потерь, десятикратно превышающих его собственные. Это не останется незамеченным — ни советом старейшин, ни, тем более, самим Токугавой, если дело дойдёт до открытой войны и его сторона одержит верх. Такая служба может возвысить весь наш клан в глазах будущего правителя страны сильнее, чем сотня обычных, ничем не примечательных копий, брошенных в общую свалку сражения.