Она вздохнула:

— Какая удобная фраза: «для моего будущего». Ею можно прикрыть почти любую жестокость.

— И вы поверили?

— Пятнадцатилетние девочки верят взрослым, когда у них нет сил сопротивляться, — устало произнесла графиня.

— Куда её отдали? — негромко спросил я.

— В приют при доме святой Евфросинии, который на Васильевском острове. Тогда им занимались дамы из попечительского совета. Очень благочестивые, очень аккуратные, очень умевшие молчать за нужные пожертвования.

В голосе графини впервые прозвучала прежняя ядовитость. Но продержалась она недолго. Рассыпалась, уступив место усталости.

— Мне сказали, что ребёнок будет под присмотром, а потом попадёт в хорошую семью.

— Вы пытались её найти? Потом…

Графиня издала короткий звук, похожий на смешок. Только вышел он совсем уж невеселым:

— Пыталась. Сначала тайком, потом, когда стала старше, уже через людей. Платила деньги, просила старых знакомых. Но все записи были закрыты. Мне говорили, что ребёнка передали новым родителям, что фамилия изменена, что сведения не разглашаются.

— И вы никому про это не рассказывали?

— Никому.

— Даже мужу?

Она посмотрела в сторону окна.

— Особенно мужу, — тихо ответила она. — Я прожила жизнь, Алексей Петрович в которой было много людей из высокого общества. Много приёмов, обязанностей, красивых вещей и правильных слов. Но была одна дверь, которую я не открывала ни для кого.

Я посмотрел на лежавшее на подоконнике свидетельство. И указанное в нем имя вдруг стало живым. Не строчкой в старом документе, а маленьким человеком, которого когда-то вынесли из комнаты, пока пятнадцатилетняя девочка лежала без сил и слушала, как где-то за дверью плачет её ребёнок.

— Деньги, которые были спрятаны, — сказал я. — Они связаны с ней?

Татьяна Петровна медленно кивнула.

— Я копила. Смешно звучит, правда? Графиня копила деньги, будто мещанская вдова. Но действительно, часть средств откладывала отдельно. Украшения, наличные, бумаги, кое-какие фамильные вещи, которые могла продать без лишних вопросов. Хотела разыскать её. Или её детей. Внуков. Потомков. Хотела оставить им хоть что-то.

— Почему так поздно?

— Потому что трусила, — ответила она просто. — Сначала боялась родителей. Потом мужа. Потом общества. Потом собственных воспоминаний. Потом стало поздно. И вот, когда осталась почти одна, когда дом опустел, когда все, кому я должна была что-то доказывать, умерли, я вдруг поняла, что всю жизнь берегла честь других людей. А свою дочь не сберегла.

В комнате снова стало тихо. Графиня отвернулась к окну.

— Я собиралась начать поиски всерьёз. Писала письма. Нашла это свидетельство. Договорилась о встрече с одним человеком из архивного ведомства. И заболела. А потом… — она чуть повела ушами, будто хотела изобразить пожатие плеч. — Потом вы знаете.