— Где… — начала она и осеклась.

— В шкатулке, — повторил я мягко. — Я нашёл его случайно.

— Я помню эту бумагу, — глухо произнесла Татьяна Петровна. — Теперь помню…

В комнате повисла тишина, которую нарушало лишь тиканье висевших на стене часов.

— Ирина Сергеевна Апостолова, — тихо добавила она после паузы. — Значит, всё-таки сохранилось.

Она подняла на меня взгляд, в котором, даже сквозь стеклянную искусственность кошачьих глаз проглядывалось столько грусти и боли, что я невольно сжал пальцы.

— Это моя дочь, Алексей Петрович.

В этой фразе не было ни театральности, ни привычной насмешки, ни показного отчаянного тона. Лишь глубокие усталость и тоска.

— Простите, — сказал я.

— За что же? — спросила графиня.

— За то, что узнал это раньше, чем вы сами решили рассказать.

Она невесело усмехнулась.

— Я могла об этом вообще не вспомнить. Вы же знаете. Моя память в новом состоянии никуда не годится. Я цепляюсь за обрывки былой жизни и только тогда припоминаю все в мелочах. А это…

Она замолчала, а я не решался что-либо говорить.

— Странно, что это стерлось. А если б и не стерлось, не знаю, решилась бы я рассказать. Возможно, что нет. Это больно и постыдно.

Она опустила взгляд к свидетельству.

— Мне было пятнадцать, — сказала она после долгой паузы. — Почти шестнадцать. Возраст, в котором девицы из хороших семей должны вышивать, читать приличные романы, слушаться родителей и думать о будущем браке. А я решила, что умнее всех. Казалось, что это любовь, судьба, вечность и прочие глупости, которыми питаются юные барышни, если им вовремя не дать хорошего воспитания.

— А вам его дали?

— Слишком хорошее, — сказала графиня. — Такое, при котором девочка знает, как держать спину за обедом, но не знает, как защитить себя от собственной доверчивости.

В комнате снова повисло молчание. Графиня просто смотрела на лежавший перед ней лист, я же не приставал к ней с расспросами, понимая, что если она захочет, то расскажет все сама. В таких разговорах нельзя подталкивать. Можно только сидеть рядом, пытаясь поддержать своим присутствием.

— Я была глупа, напугана и уверена, что мир устроен куда добрее, чем оказался на самом деле. Родители всё решили за меня. Скандала не допустили. В нашем кругу вообще умели не допускать скандалов. Исчезало всё, что могло бросить тень на фамилию. Все неудобное тут же тщательно подчищали. Меня увезли за город якобы поправить здоровье. Там я и родила. Ребёнка забрали почти сразу. Она была маленькая и очень сердитая. Кричала так, будто уже заранее знала, что мир с ней поступил несправедливо. Я тогда испугалась. Не её. Себя. Того, что почувствовала. Потому что до этого мне говорили, что всё забудется. Что я молода. Что будет новая жизнь, подходящий брак, правильная семья. Что ребёнку будет лучше без меня. Что это будет лучше и для моего будущего.