— Начинаем распросный лист вести! — возвестил атаман. — Артюшка, писать будешь! Покаешься ли сам, Сашко Дурной в винах своих?
Известь в изумлении уставился на Хабарова. В математических, что ли, каяться? Так это к Петриловскому.
— Бают, что ты из дня на день с ворами якшаешься. Дружбу водишь, беседы ведешь. Так ли то?
— Ну да, — развел руками Санька. — А что такого? Они же среди нас живут. Не в темнице, не связаны. Получается, ты их простил, Ерофей Павлович. Или вины не нашел. Так почему мне с ними не говорить? С теми, что в железах, я… не якшаюсь. Только со свободными.
Есаулы тихо загудели.
— Мазейку зовите!
Служивые втолкнули в избу перепуганного даурского аманата.
— Верно ли, Мазейка, что Дурной тебя улещивал, язык даурский учил, про князьцов ваших расспрашивал?
— Было! — отчаянно выкрикнул старичок. — Улещил! Учил! Про Банбулая спрошал, про Галингу с Челганкой… про всех спрашал!
«Вот гусь, — вздохнул Санька. — А мне сказал, что Галингу не знает…».
— Ну? — Хабаров аж привстал. — Почто язык их учишь? Для кого сведенья выпытываешь?
— Так я ж толмач, — улыбнулся Санька. — Умею я мало, воинскому делу не обучен. Только языками и могу быть полезен. Вот и решил еще язык изучить, чтоб пользы от меня больше стало.
Он отвернулся от есаулов к Хабарову.
— А почему расспрашивал? Ну, вот любопытный я. Вы же все на верхнем Амуре были, а я нет. Про ваши подвиги мало что знаю — вот и интересно.
— Улыбайся, — кивнул ему атаман. — Мы потом под каленым железом тебя еще раз спросим и показания сличим.
Санька слегка побледнел, что почти не отразилось на его зеленом лице. А Хабаров снова заорал.
— Ивашка, заходь!
И в туго набитую горницу вошел опрятный, нарядный, краснощекий «Делон». Словно, и не пил вчера! Или и впрямь не пил? Ивашка сын Иванов уверенно шагал к приказному, а стеклышки калейдоскопа начали складываться в Санькиной голове в стройную картину.
«Твою же мать… — простонал он. — Так вот для чего это всё шоу затевалось. Сначала легкие блюда, а теперь — горячее. Они же вчера специально ко мне Ивашку с Ананькой подослали. Чтобы подпоили, заставили нести всякую чушь… А уж я-то нанёс… И богдойцами грозил. И хулу на бояр с воеводами возводил. А на Хабарова — больше всех».
Жизнь посерела перед глазами.
«Неужели пытать будут? Или прям вообще прибьют?» — ужасался он ближайшему будущему.
— Пили вчера, Ивашка? — спросил с плохо скрытой улыбкой Хабаров.
— Как не пить? Пили, Ярофей Павлович, — покорно кивнул «Делон».
— Вот с ентим?
— И с им тоже, — не стал скрывать сероглазый Ивашка.
— А верно, что Дурной опосля вина нёс речи непотребные?